Александр Коняев: «В ваших рассуждениях всегда полным-полно общих слов, а хочется конкретики».
Александр, я слежу регулярно за тем, что вы пишете на «Эхе». Я не хочу с вами разговаривать. Ничего — ни общих слов, ни конкретных — не будет. Сначала научитесь не хамить, научитесь быть деликатным, научитесь быть культурным, терпимым к чужому мнению или хотя бы интересным — тогда мы с вами будем разговаривать. А пока — ни общих, ни частных слов, ни каких-нибудь. Не трудитесь ходить на этот форум. Вы здесь не нужны. Вас здесь не надо.
Лекция об Эрихе Марии Ремарке? Попробуем со временем.
Не могу никаких давать советов Владимиру Путину в ситуации с Ираком, не берусь. Я вообще политики, как вы знаете, не избегаю, но Ирак — тема не моя.
«В предыдущей беседе вы упомянули о педагогических системах, предлагаемых в фантастике и вообще в литературе. Да, меня в детстве тоже завораживали мальчишки из «Полдня», будущие «мушкетёры». «Возвращение» — моя любимая книга, — солидарен с вами, Саша, вполне, — может быть, потому, что это первая книга АБС для меня. Две системы педагогических отношений: упомянутая система АБС и система Крапивина, совершенно иная. Лукьяненко в давних книгах попытался указать на порочность обеих систем, доведя их до абсурда. Но мне трудно придумать что-то лучшее, чем эти Интернаты. Только где набрать Учителей?»
И опять вы просите лекцию о Крапивине. Саша, я попробую. Это мне надо очень много всего перечитать, потому что он очень много написал.
А что касается разных педагогических систем. Я не вижу такого уж принципиального противоречия между педагогической системой Крапивина и Стругацких. Одно меня настораживает: в мире Стругацких, довольно гармоничном, учителя — лучшие друзья детей, взрослые — лучшие друзья детей; в мире Крапивина взрослые противопоставлены детям очень резко, вплоть до сектантства, вплоть до того, что мир лежит во зле, а вот дети — это такой светлый остров этого мира. Я категорически не разделяю этого подхода. И мне кажется, что… Ну, есть исключения — например, мать-генеральша, директриса, в «Колыбельной для брата». Но это именно исключения, это чудесные частные случаи. В целом мир Крапивина — это мир чудесных, волшебных детей, романтических мальчишек главным образом (девчонки там играют роль второстепенную), и мир жестоких, оглохших духовно взрослых.
При этом я Крапивина очень люблю, он мне интересен и симпатичен. В журнале пионер я всегда начинал с чтения его сочинений. И особенно я любил, конечно, там «Всадники на станции Роса» или «Журавлёнок и молнии». Но это отдельная… Кстати, моя самая любимая вещь — «Ковёр-самолёт». Она самая такая, знаете… Ну, она самая сказочная и самая оптимистическая всё-таки. Там нет этого страшного мира, который обступает детей, например, в «Колыбельной для брата». Но всё равно я очень люблю этого автора. Может быть, мы когда-нибудь об этом поговорим. Просто мир Стругацких, педагогическая утопия Стругацких — она мне кажется более здравой.
Понимаете, вот ещё какая вещь. Пушкин в своей записке «О народном воспитании» совершенно правильно говорил, что опыт жизни в семье чаще всего развращает; лучше, если школа будет отдельным миром. Тут есть свои соблазны, потому что школа тоже может превратиться в секту, школа тоже может стать монастырём. Разные есть варианты. Но всё-таки опыт лицея — это пока самая удачная из сбывшихся русских педагогических утопий. Всё удачное, что у нас было построено, было построено по образцу лицея. Правда, лицей — носитель бренда власти. Насколько это сегодня реально — я не знаю. Попробуем, подумаем.
«Насколько вам легко отделять оценку произведений писателя от его поступков?»
Никогда не отделяю. И не думаю, что гений и злодейство — две вещи совместимые.
«Вы часто говорите, что СССР генерировал среды, и в этом была его позитивная роль. В одном из недавних эфиров Екатерина Шульман тоже говорила о советских средах и сообществах — уголовных, мафиозных, возникающих при этом не во имя грандиозного замысла, а вокруг идеи «чего бы пожрать». Я мало застал СССР и его среды но помню, но скорее — по версии Екатерины, нежели по вашей. Где эта грань?»