Понимаете, есть в русской поэзии XX века три самых сильных поэтических реквиема. Это всё, что написал на смерть жены Слуцкий, после чего он перестал писать… Я тут недавно встретил совершенно абсурдное утверждение, что у него около тысячи стихотворений на смерть жены. Это неправда. Он в течение трёх месяцев, пока ещё сохранял способность писать (потом его догнала депрессия и последствия контузии фронтовой), порядка ста стихотворений он, может быть, и написал, из них действительно такое «чистое золото» — это тридцать. Но «золото» такое, что оно оплачено самой страшной ценой.
Это стихи Геннадия Русакова на смерть жены. И это поэма о Клаве, «Твоя поэма», работа Кирсанова. Знаете, кирсановская вещь даже, может быть, слишком физиологична, она страшновата, но, с другой стороны, что он видел, то и написал. Да, пожалуй, я добавил бы к этому четвёртое — цикл Антокольского «Зоя Бажанова», вот это:
Коридор больницы пустой,
И носилки там, на полу,
Когда выше пернатых стай
Моя милая уплыла.
Ну, там уже и рифма как бы… Это на уровне державинского стихотворения на смерть возлюбленной тоже. Я очень высоко ценю «Зою Бажанову». Сильные стихи!
Вот эти четыре цикла я бы назвал. Как видите, я помещаю Русакова в довольно высокий ряд. Остальные его тексты меня не трогают. Ну, это, может быть, потому, что он немножко… Понимаете, он всё-таки не моего склада поэт. Он поэт того же, мне кажется, класса, что Владимир Леонович, в остальных своих текстах. А вот этот цикл — это, конечно, останется, безусловно.
«Что вы читали своим деткам в три года?»
Очень примитивные вещи. Носова… Ну, не примитивные. Мне нечем вас удивить: Туве Янссон, Астрид Линдгрен. Всё очень предсказуемо. Норвежские сказки.
«О великом советском писателе Юрии Казакове сегодня мало кто помнит, для молодёжи это имя малоизвестно. Наследники упорно загоняют родственника в безвестность. Стажёрская группа Мастерской Петра Фоменко сделала спектакль «Проклятый Север» по Казакову (режиссёр Полина Айрапетова), а наследники запретили играть, прислав вполне однозначное письмо. По слухам, запрещают играть в любом театре».
Ну, конечно, соблюдение прав — это пытка. Вы знаете, сколько я намучился (а больше всего намучилась, конечно, Наташа Розман, редактор этой книги) со «Страшными стихами», тут просто, можно сказать, мука мученическая. Я знаю о достаточно неоднозначной роли Владимира Глоцера в защите нескольких поэтов. Вот я, скажем, собирался издать сборник Вадима Антонова, узнал, что права каким-то образом оказались у Глоцера. Тогда книгу издать не удалось. А сейчас, после его смерти, я даже не знаю, кто правообладатель.
Кстати, вот обращаюсь ко всем. Господа, если у вас есть какие-то выходы на правообладателя текстов Вадима Антонова, автора блистательных рассказов в стихах («Графоман», «Помеловка», «Фуфырь») и множества песен прекрасных и так далее… Я хорошо его знал, но, к сожалению, мы не договаривались с ним об издании его текстов. Пора издать однотомник Вадима Антонова. Я считаю, что «Графоман» из всей поэзии ранних восьмидесятых на меня повлиял сильнее всего. Вот Коркия и Антонов. Так что если у кого-то есть возможность, пожалуйста, дайте мне знать.
Что касается Юрия Казакова. Вообще ревнивое отношение наследников к использованию чужих текстов, особенно посмертному, естественно, хотя и при жизни очень многие охраняют своих кумиров, — это, мне кажется, ошибка. Но я не берусь судить о данном случае, потому что ничего о нём не знаю. Моя оценка Юрия Казакова, может быть, не так восторженна, как ваша, она более скептична. Ранние его лирические рассказы мне не очень нравятся. Мне нравятся гениальные рассказы «Свечечка», «Во сне ты горько плакал», лучший его рассказ, по-моему, «Северный дневник» — то есть то, что он писал в конце.
Мне нравятся, знаете, не бунинские, а чеховские его вещи, которые состоят, что ли, из чередования сложных лейтмотивов. Поздний Казаков блистательный абсолютно! Я понимаю, почему его так любил Аксёнов. Потому что Аксёнов не так лиричен, а вот в Казакове есть эта настоящая поэзия прозы, поэтому он был так застенчив и грубоват. Это нежнейшее такое явление в русской литературе. Но вот «Во сне ты горько плакала» — это, наверное, рассказ, который можно назвать лучшим рассказом семидесятых годов, если не брать, конечно, в расчёт того, что писали уехавшие, того, что развивалось уже, так сказать, там.