«В пьесе «Самоубийца» Эрдман смеётся над обывателем Подсекальниковым, но даёт ему высказать свою правду. На кого здесь направлена сатира драматурга?»
Сложная вещь, потому что «Самоубийца» менялся в процессе написания. Изначальная комическая ситуация — человек хочет покончить с собой, а его разные силы пытаются использовать — она поменялась, и Эрдман, как всегда бывает с хорошим русским писателем, в процессе стал адвокатом своего героя. Подсекальников сначала абсолютно фарсовый персонаж, но под конец Эрдман начинает его любить, и вещь вырастает в высокую трагедию.
В чём пафос её и смысл? Это о людях, выпавших из эпохи, вот «дайте нам говорить шёпотом». Человек пытается настоять на том, чтобы люди, не попавшие в мейнстрим, получили право голоса, пусть право шёпота, назовём это так, право жить всё равно. Ведь советская власть — это что такое? «Кто шагает не в ногу, тот шагает против нас». А вот Эрдман отстаивает право на жизнь людей, которые вне потока, которые отдельно.
Подсекальников, конечно, не самоубийца. Самоубийцей там становится молодой поэт, в котором есть черты Маяковского. Ну, мальчик совсем, даже не поэт, а мальчик. Понимаете, право самоубийц на жизнь отстаивает Эрдман, право лишних людей на жизнь. Он реабилитирует понятие лишнего человека. В русской литературе всегда присутствует дуэль сверхчеловека с лишним человеком: это дуэль Печорина с Грушницким, дуэль Базарова с Павлом Петровичем, фон Корена с Лаевским и так далее. Так вот, Подсекальников [Эрдман], вписывая своего героя в этот контекст, отстаивает право Лаевского [Подсекальникова] на жизнь, и это благородная задача.
«Розанов в своей работе «Легенда о Великом инквизиторе» привёл довольно страшную теодицею, — следует обширная цитата. — Как вы относитесь к этой и другим теодицеям?»
Ну, поговорим через три минуты об этом.
НОВОСТИ
― Это что я сейчас надписывал — мне тут же сразу пишут, — а это я надписывал Лене Ляховской книжку «Если нет». И даже я вам могу сказать, что я написал, она никому не сможет показать: «Лене Ляховской на память о многих ночах». Дело в том, что мы действительно много ночей провели на «Эхе» вместе. Так и вспоминается знаменитая эпиграмма Маршака:
Дана расписка
В том, что Раиска,
Родионова дочь,
Провела со мной ночь.
Но чиста её совесть —
Она правила повесть.
Ушла в семь с половиной
Совершенно невинной.
Так и здесь — мы провели много ночей в эфире.
Что касается вопроса о теодицее. Я не буду сейчас вдаваться в разговор о Василии Васильевиче Розанове. Я очень не люблю этого человека и писателя, он очень талантлив и очень противен мне, и я не хочу вдаваться в обсуждение его личности. Ну, кто любит Мережковского, тот Розанова не любит.
Но давайте коснёмся вопроса о теодицее. Тут мне уже прислали вопрос о теодицее. У Миркиной, например, замечательного поэта, супруги Григория Померанца: «Потому что когда ударяют в меня, то это ударяют в Бога», — в его глаз, в его палец и так далее. Да, действительно. Но это не значит, что мы совокупно — Бог, это не значит, что мы — часть Бога. Мы — орудие Бога, так я считаю.
Для меня вопрос о теодицее был снят после разговора с одним очень умным священником (кстати, физиком в прошлом), который на мой вопрос «А как же Бог терпит?», ответил: «А мы на что?» Поэтому мы же не зрители, мы участники. Вот так для меня вопрос о теодицее снимается. Мы не пассивные созерцатели божественной борьбы со злом. Он нас для того наделил моральным чувством, чтобы мы были его пальцами. Вот это, мне кажется, самое распространённое объяснение, и по-моему, единственное объяснение. Потому что дальше кушнеровская теодицея:
Один возможен был бы бог,
Идущий в газовые печи
С детьми, под зло подставив плечи,
Как старый польский педагог.
Да, и такой тоже. Но Бог не только страдает вместе со всеми страдальцами, Бог борется. И мы в этом смысле — его орудия, его инструменты, а вовсе не болельщики на его трибунах, так мне кажется.