„В последней передаче показалось, что вам неприятно и не хочется говорить о Мартине“. Почему? И приятно, и хочется, но просто для меня он — не столько культурное явление, сколько маркетинговое. Вот и всё. Для вас это может быть, очень иначе, а для меня — вот так.
Про Питера Уоттса сказал. Названы две его книги, которые я, к сожалению, не читал.
Я перехожу всё-таки к Аксёнову, потому что для меня Аксёнов — ключевая фигура… А, нет.
„Чья позиция насчёт участия или неучастия оппозиции в выборах вам ближе — Навального или Кашина?“ Наверное, Кашина, но я не берусь… Понимаете, я не хочу ничем сейчас повредить Навальному, потому что для меня Навальный — очень важный и очень интересный человек. Я думаю, что ближе к делу станет понятно. Конечно, у меня была идея неучастия в этих выборах довольно долго. Потом Навальный блестяще показал себя во время выборов мэра — и показалось, что что-то можно. Но в нынешней России, где всё забетонировано, я думаю, другие какие-то варианты нужны, варианты другого воздействия. Надо сейчас говорить, и говорить как можно больше правды.
„Вопросы к вам приняли форму соревнования в остроумии. Хотя, я думаю, это не страшно“. Любое соревнование, тем более соревнование в остроумии, мне бесконечно приятно.
„Я узнал про Некрасова. У него не сложилось с образованием, он недоучился. Впоследствии то же у Маяковского, Есенина, Бродского, Высоцкого. Почему не складывается?“
Знаете, у кого сложилось с самообразованием в XIX веке? У Льва Толстого, что ли? Лев Толстой тоже был выгнан из Казанского университета. Университетское образование XIX столетия, к сожалению, было очень косным и очень политически ограниченным. Что говорить о том, что выгоняли Лобачевского, выгнали Менделеева из профессоров. Что говорить? Поэтому я категорически против того, чтобы всегда настаивать на университетском образовании для писателя. Я совершенно не думаю, что оно ему нужно. И не думаю я, что ему нужны такие „Мои университеты“, какие были у Горького. Как замечательно сказал Пьецух: „Писатель не тот, у кого большой жизненный опыт, а тот, у кого на плечах волшебная голова“. Это совершенно гениальная форма. Я думаю, что никто и никогда не скажет, от чего зависит писатель. Я думаю, только от двух вещей: от амбиций, то есть желания что-то объяснить миру, и от интеллекта.
„Что вы скажете о Платонове?“ Сказал уже. Для того чтобы читать лекцию о Платонове, надо быть Еленой Шубиной, которая занималась им долгие годы. Я не рискну. Это должен быть человек, который внимательнейшим образом…
А, вот мне пишут, что Дороти Сэйерс. Да, Дороти Сэйерс — один из фактических предшественников Джоан Роулинг. Да, наверное, хотя я недостаточно её знаю.
Вернёмся через 3 минуты.
РЕКЛАМА
― Дмитрий Быков, „Один“ в эфире. Последняя четверть пошла.
Вопрос: „Был такой поэт, писатель и философ Халиль Джебран. Знакомо ли вам это имя? Попадались ли Вам его книги?“ Конечно, знаком. У любимого моего прозаика Хьортсберга [Hjortsberg] в очень хорошем романе „Mañana“ есть такой крайне противный наёмный убийца, который всё время цитирует Халиля Джебрана, ложные красивости. У меня примерно такое же отношение к Халилю Джебрану. И вообще читайте Хьортсберга.
Очень хороший вопрос: „Расскажите о Ксении Некрасовой“. Обязательно.
„Можно ли назвать Леонида Филатова поэтом с большой буквы?“ А как же.
„Придумываю вирусную новость, но не могу придумать. Подскажите, какой бред можно сочинить“. Вам подскажешь — а все поверят. Не хочу, неинтересно. Сейчас нет такой новости, которая была бы заведомо всеми отвергнута. Примерно как в своё время, помните, с Орсоном Уэллсом и с его экранизацией „Войны миров“, точнее, радиоверсией.
Про Аксёнова обещанный разговор. Творчество Василия Павловича распадается совершенно отчётливо на четыре периода.
Первый — соцреалистический, соцреалистический с человеческим лицом, большого интереса, на мой взгляд, не представляющий, хотя именно тогда были написаны замечательные „Коллеги“ и сенсационный „Звёздный билет“. Но я согласен скорее с матерью моей, которая сказала, что, конечно, настоящий Аксёнов начинается не со „Звёздного билета“, который все прочли и который вызвал ужасную моду (в нём была молодёжная пошловатость), а с „Апельсинов из Марокко“.