Я пригвождён к трактирной стойке.
Я пьян давно. Мне всё — равно.
Вон счастие моё — на тройке
В ночную даль унесено…
Летит на тройке, потонуло
В снегу времён, в дали веков…
И только душу захлестнуло
Сребристой мглой из-под подков…
Глухая темень искры мечет,
От искр всю ночь, всю ночь светло…
Бубенчик под дугой лепечет
О том, что счастие прошло…
И только сбруя золотая
Всю ночь видна… Всю ночь слышна…
А ты, душа… душа глухая…
Пьяным-пьяна… пьяным-пьяна…
Вы посмотрите, как это сделано. Блок — это очень высокий профессионал. И поэтому сначала вот это нагромождение согласных, очень характерное для спотыкающейся пьяной речи: «Я пр-риг-гвож-ждён к тр-рактир-рной стойке». А потом, по мере постепенного улетания сознания, нарастает количество гласных и повторов, вот это:
Всю ночь видна… Всю ночь слышна…
А ты, душа… душа глухая…
Пьяным-пьяна… пьяным-пьяна…
Сужается количество слов, поэтому нарастают повторы. Это очень точная картина опьянения. Человек знал, о чём пишет.
«Считая вас… — та-та-та-та-та, — я всё же просила бы вас аккуратнее пользоваться словами. Сначала вы как-то неловко обозвали нас всех жертвами и палачами одновременно».
Послушайте, ну почему же это неправда, почему же это неловко? Я же говорил: в выморочных ситуациях среди утомлённых солнцем все жертвы и все палачи. Котов — жертва или палач? А Митя — жертва или палач? А есть там вообще не жертвы в этой ситуации?
И вот вы тоже спрашиваете: «Вы мимоходом заявили, что дети несут клеймо отцов-палачей. Господь с вами, как можно такое говорить??»
Оксана, а почему бы мне такого и не сказать? Вы полагаете, они не несут этого клейма? Они невиноваты, но клеймо это они несут, потому что… Понимаете, носить фамилию палача и быть при этом совершенно морально свободным — ну, я не знаю, какая нужна для этого степень отмороженности, простите, пожалуйста. Да, мы отвечаем за грехи отцов, ничего не поделаешь.
«Возможно, от того, что вам приходится произносить слишком много слов, вы уже не очень вдумываетесь в их смысл».
Оксана, вы неправы. Есть люди, которые думают быстро. Я думаю довольно быстро, и поэтому, прежде чем что-либо сказать, я думаю очень серьёзно. Знаете, ещё почему? Потому что ведь в мою речь вслушиваются — в попытках найти ошибку или в попытках возбудить какое-нибудь общественное негодование — очень многие. Они пытаются передёргивать, они врут, они приравнивают мои слова, скажем, об изъятии церковных ценностей к геноциду по национальному признаку, и не понимают, как сами при этом подставляются. Почему-то среди моих оппонентов политических преобладают любители передержек и совершенно гнусные лгуны. Ну, что поделать? Мне приходится всё время думать о том, что я говорю.
Вы не представляете себе, как тяжело в России находиться вне официальной парадигмы, ну, находиться не скажу — в оппозиции (какая уж там сейчас оппозиция?), но просто думать не так, как большинство. Это же значит — всё время подставляться. Поэтому я каждое своё слово взвешиваю очень тщательно, я очень осторожен. Просто, поскольку я умею говорить достаточно быстро и достаточно быстро соображать, вам это кажется своего рода безответственностью. А противопоставить мне, возразить мне вы можете только с помощью: «Господь с вами, как можно такое говорить??» Оксана, постарайтесь приводить рациональные аргументы — тогда мы будем спорить, а не только ахать.
«Сколь важно быть искренним человеком? И что для вас значит — быть искренним?»
Я когда-то интервьюировал Пьера Ришара, и он сказал, что искренность — самое драгоценное и самое редко встречающееся качество, которое больше всего ценят в женщине, например. Пушкин говорил: «Быть искренним — невозможность физическая». Нет, на самом деле это как раз физически, мне кажется… Я, конечно, не спорю с Пушкиным, но мне кажется, что физически это иногда возможно, особенно в ситуациях интимных. В любви невозможно врать в некоторых ситуациях. Ну, я во всяком случае любимой женщине врать не могу, если я её люблю по-настоящему. Поэтому искренность возможна, но она должна предполагать такое глубокое сходство с собеседником, такое абсолютное доверие, такую эмпатию с его стороны, что просто, знаете, действительно одна на миллион. Но мне случается.