Я, как и обещал, буду говорить сегодня о Бажове в четвёртой четверти эфира. Почему-то дикий ажиотаж вызвала эта фигура. И, подумавши, я понял почему. Вот это всё я изложу. Надо вам сказать, что неделю я провёл, с огромной приятностью перечитывая «Малахитовую шкатулку».
Очень много вопросов, как было в Киеве вчера. Мне очень понравилось, как было в Киеве. Особенно мне понравилось то, что там нет ни массовой эйфории, ни массового разочарования. Потому что, знаете, массовое разочарование — это такая же трусость, в общем, как любое предательство. Люди очень трезво относятся к своему этому опыту, не ждут слишком многого и слишком быстрых перемен. По-прежнему для них святыми остаются имена погибших. По-прежнему они хотят разобраться, что это всё-таки было. И всё-таки главное — что у них нет цели немедленно построить благосостояние. Они в это не верят. Они понимают, что страна пережила момент такого общенационального вдохновения. О последствиях можно говорить много. Последствия революции благостными не бывают. Но дни, которые они провели на Майдане, они до сих пор вспоминают как лучшие.
Очень много интересных людей, много моих друзей. С кем-то я разошёлся, когда критиковал Майдан, но теперь мы остыли и дружим снова. В общем, ощущение очень хорошее. Ну, может быть, это потому, что меня слушать приходят такие достаточно близкие мне люди. Я не встречался там ни с какими проявлениями ненависти. Хотя иногда, чего греха таить, едучи в Украину, этого ждёшь — ждёшь, что «никогда мы не будем братьями». Нет, остаётся ощущение того, что человеческие, интеллектуальные, любовные, дружеские связи оказываются важнее времени. И это лишний раз меня очень порадовало.
Что будет в ближайшее время здесь? Ну, 15 декабря в ЦДЛ будет большой разговор с Кончаловским в рамках «Кино про меня». Говорить будем в основном про кино, потому что о политике я совершенно разговаривать больше не хочу, всё уже ясно. 20-го приглашаю всех, знающих волшебное слово, отметить день рождения и презентовать книжку. 22-го будет лекция об Ахматовой и Гумилёве, тоже одна из самых принципиальных в цикле «Великие пары». Там же и тогда же.
Ну, поотвечаем на форумные вопросы.
«Привет, Дмитрий Львович! — привет, Лёша! — Посмотрел в Сети фильм вашего давнего приятеля Владимира Аленикова «Война принцессы». Как вы думаете, насколько эффективны фильмы о подростковой жестокости? Почему в финале картины тяжелораненый умирающий подросток воскресает на наших глазах? Что это означает?»
Это означает, что Алеников вообще принципиальный противник трагических финалов — ещё с ранней своей картины «Сад», ещё с прозы своей ранней. У него, кстати (у Аленикова), несколько очень забавных готических рассказов и довольно интересные триллеры, но портит всё доброта. Он, конечно, не готический писатель. У него какие бы ужасы в районе новостроек ни происходили, какие бы людоеды там ни бегали (а у него в одном рассказе герой даже сам съедает себя, почти как у Стивена Кинга), но всё равно чувствуется добрая и весёлая душа.
Но «Война принцессы» — довольно занятная картина. Она долго делалась. И она, в общем, стоила того. Понимаете, что мне в ней нравится? Что у Аленикова всё-таки, несмотря на довольно сладкий финал, у него нет ощущения от подростков как от всегда правых и трогательных, он показывает этот возраст со всеми его сумрачными соблазнами. В этом смысле он молодец. Он биолог же по образованию, насколько я знаю, происходит из биологической семьи, довольно такой известной, разветвлённой, поэтому у него насчёт поведения человека, как и у большинства этологов (а он этологию изучал профессионально), у него нет иллюзий. Вот за это я его люблю особенно.
«Как шекспироведы объясняют доставленную студентами с материка в Эльсинор новость от Розенкранца: «Ничего, принц, кроме того, что в мире завелась совесть»?»
А я не понимаю, что в этой реплике особенно такого, так сказать, что могло бы озадачить. Розенкранц пытается попасть в тон Гамлету, в тон его довольно желчному остроумию. Он, если угодно, подделывается под него, подлизывается к нему. А Гамлет, как всякая христологическая фигура, всегда играет на повышение, и он отвечает: «Да, только не здесь, в Дании, потому что Дания — тюрьма, и преотличная». Он как раз не поддерживает этого разговора, потому что Розенкранц неискренен совершенно в своей мизантропии. А мизантропия Гамлета имеет глубокие метафизические корни.