«Когда-то в вашей передаче в гостях был Карен Мхитарян с удивительной методикой по хиромантии».
Да, Карен был моим приятелем ещё по «Собеседнику». У Карена была такая идея, что если изменить линии судьбы, то можно добиться перемены судьбы. Он, будучи математиком и при этом поклонником Лема, не задумывался над этой причиной. Он говорил, что есть статистическая закономерность. И действительно есть много экспериментов. И Александр Лаврин, которому я, кстати, передаю большой привет, он в своей новой книге, в третьей томе своей фундаментальной книги о смерти, которая сейчас выходит в «ПРОЗАиКе», в третьем томе, посвящённом бессмертию, он приводит очень любопытную статистику (мхитаряновскую, я думаю, то есть источник тот же самый): у людей, умерших рано и внезапно, линия жизни на правой руке действительно была короче, чем у людей, проживших долго, здорово и плодотворно. То есть причины этой корреляции непонятны, но она есть.
У Мхитаряна была такая наивная идея (тоже очень лемовская), что, не изучая причин, можно учесть этот фактор, количественный чисто, и научиться его использовать. Ну и пожалуй, что… Я не знаю, насколько я в это верю, но мне это люто интересно, тем более что Карен — один из самых обаятельных и умных людей, с которыми мне, тогда по крайней мере, доводилось говорить.
«Повлияла ли эта беседа в итоге на идею определения линии судьбы в «Квартале»?»
Нет, конечно. Понимаете, «Квартал» имеет ещё одну функцию — он предлагает вам несколько методик для самоанализа. Скажем, вычислить рейтинг вашей финансовой удачи. Это совершенно издевательская методика, но она работает. Или вычислить линию вашей судьбы с помощью нанесения на неё, на график главных событий. «Квартал» не предлагает вам методики обогащения, он предлагает вам методику самопознания. Или я бы мог назвать эту книгу «Весёлое самопознание»: вы весело, с помощью каких-то совершенно иногда идиотских, заведомо идиотских экспериментов подводите итог определённого периода вашей жизни. Ну неужели неинтересно эти графики составлять? Мне это было жутко интересно. И особенно интересно было смотреть, какая фигура там получается. Я же «Квартал» прошёл. Может быть, только поэтому я ещё и жив.
«Видится ли вам параллель между Карамазовыми и персонажами «И поджёг этот дом» Стайрона? Можно ли считать убийство отца — носителя пороков родной страны — точкой пересечения? Ведь эпатажная пошлость роднит Фёдора Павловича и Мейсона».
То, что «Братья Карамазовы» влияли на Стайрона, по-моему, очевидно. То, что идея разврата, сладострастия, эта идея воплощена в образе Мейсона, позаимствована у Фёдора Павловича — тоже, по-моему, совершенно очевидно. Но обратите внимание, что Толстой всё-таки повлиял, мне кажется, сильнее, потому что две главных версии повествования, две части (а потом этом приём был доведён до совершенства в романе «Выбор Софи»), они же представляют такой совершенно образ реальности в виде капусты, где до истины, как до кочерыжки, можно докопаться, только сняв бесчисленное количество версий. И то не факт, что это будет истина.
В «И поджёг этот дом» есть одна версия, довольно понятная, при которой Мейсона убил Касс Кинсолвинг за изнасилование любимой девушки, итальянки. А потом появляется во второй части (там чего спойлерить, все читали) появляется вот этот идиот — страшный образ судьбы, скорее восходящий, наверное, к Леониду Андрееву, — который всё это и накуролесил. Ну, я не буду рассказывать до конца, как это произошло. То есть Стайрон гораздо дальше от моральных императивов Достоевского. Для него как раз «мне отмщение, и аз воздам»; человек ни о чём не может судить, потому что он ничего не знает.
Кстати говоря, я довольно давно носился с этой идеей, что во втором томе «Братьев Карамазовых», ненаписанных, могла бы подвергнуться некоторой ревизии версия о виновности Смердякова, потому что мы же не знаем, кто убил, там завеса опустилась. Мог убить Григорий, слуга — и это совсем было бы остроумно. Мог убить Смердяков. А мог убить Дмитрий Фёдорович, ничего не поделаешь. Там есть возможность разных трактовок. И поэтому может быть, что и Достоевский открыл бы этот стайроновский приём. Мы массу работ знаем о «Тайне Эдвина Друда», но, к сожалению, всего три (одна из них — блестящая статья Елены Иваницкой) — о версиях дальнейшего развития «Братьев Карамазовых», потому что роман оборван на самом интересном месте. И что бы там было дальше — это Господь ведает.
«Насколько важна экспозиция в литературном произведении? Интересно ли читать произведение с большой экспозицией до начала действия? Есть ли литературные повествования в виде одной сплошной экспозиции?»