Ради бога, пожалуйста. Вот Стерн, «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», где в конце написанной части (а это несколько томов) ему четыре года, излагается масса попутных обстоятельств. Ну, это стерновская принципиальная такая установка на аморфность, бесформенность, болтовню, или вернее — на размывание формы, на органику. Как бы неорганическая химия — литература с её жёсткими структурами — сменилась вот такой органикой, глиной, пластилином. Я не думаю, что это интересно читать, но это безумно приятно читать.
Есть тексты, которые состоят практически из одной экспозиции. И даже иногда это приём — бесконечно долгая экспозиция, а потом стремительный взрыв, стремительное развитие событий. Так было построено, например, большинство пьес Георгия Полонского, автора «Доживём до понедельника». В этом смысле, наверное, самая удачная его пьеса — это «Репетитор», блистательное произведение. И последняя вещь, не поставленная пока никем, «Короткие гастроли в Берген-Бельзен», где действие довольно долго развивается по накатанному пути, а потом взрывается — и мы узнаём совершенно неожиданную вещь. Мы узнаем, что главная там героиня, которая отчаянно боролась за правду, которая носитель таких идеалов, она душевнобольная, узнаём мы в финале. И это довольно тяжёлый вывод. И то, что там происходит в финале, гибель эта… Ну извините, что пересказываю, но эту пьесу мало кто знает. Очень мощная пьеса на самом деле. Вот это такой приём, когда три четверти действия — это шаблон, а в последней четверти этот шаблон взрывается.
«Что Вы выделяете у Александра Островского?»
Я больше всего люблю «Бесприданницу», и именно потому, что, во-первых, меня восхищает Кнуров — по-моему, это самый сочный персонаж Островского. Если бы когда-нибудь поставили, с каким бы наслаждением я его играл. Бывали же такие спектакли писательскими силами. А во-вторых, мне нравится пресловутая амбивалентность. Мне нравится, что её можно сократить и так, и сяк, и растак, можно сделать Карандышева героем, можно абсолютно мерзким типом — большой диапазон. Что мне ещё у него нравится? Ну, пожалуйста, мне нравится всё-таки «Не всё коту масленица», она очень смешная.
Вот тут ещё меня спрашивают, что я думаю про «Талантов и поклонников». Понимаете, это очень актёрская пьеса — приятно произносить текст, прекрасные репризы, но она какая-то всё-таки очень патетическая. «Я хотел бы выпить за матерей, которые бросают детей своих!» Ну, что хотите? Это очень театрально, но это пьеса для провинциальных бенефисов. Простите меня тыщу раз. Я у Островского люблю… Ну, «Мудреца» я люблю, конечно, там очень смешные диалоги. И когда его играл Басилашвили… Помните? «Крепче было, крепче было». Это прелестно совершенно, да. Мне очень нравится, конечно… Мой любимый драматург — Леонид Андреев. Ничего не поделаешь.
«Расскажите о своём опыте общения с китайской литературой. Как вы её оцениваете в целом? Что выделяете, а что совсем не идёт?»
Да ничего не идёт. Я очень далёк от этой литературы. Мне нравится роман «Речные заводи». И нравится он мне потому, что это совершенно новый, небывалый способ организации повествования: свободно реализм и магия мешаются. Очень безэмоциональное повествование, то есть безоценочное. Очень много действия и очень мало рефлексии. «Речные заводи» — прелестный роман. И нравятся мне всякие фольклорные рассказы о лисах, о чудесах, приключениях, о великих фокусниках — вот такие вещи. А современная китайская проза мне практически неизвестна. Моё знакомство с китайской литературой XX века обрывается на Лу Сине.
«Как вы оцениваете Мо Яня?»
Не могу сказать, что мне это было интересно. «Большая грудь, широкий зад» я прочитал ещё когда-то в интернете, когда его выкладывал переводчик. А вот эта история про вино как-то совсем не пошла. Я понимаю, что это хорошо, наверное, но как-то, понимаете, мне это показалось ужасно скучным. «Красный гаолян» — хороший фильм, вот эта экранизация его сочинения. А само сочинение я не читал.
«Идея «Пиковой дамы» фантастична. Читатель верит в роковую связь с потусторонним. Что значила для Пушкина связь с запредельным?»
Во-первых, это литературный эксперимент — новелла, шутка, как угодно. Не надо всё время приписывать Пушкину высокую мысль. Я знаком с этой теорией, что «Пиковая дама» открывает нового героя, героя-разночинца, что Герман — это представитель новых людей, волевых. Нет, ничего там этого нет, по-моему. Новые люди есть в «Повестях Белкина». Там Вырин, безусловно, первый маленький человек в русской литературе, но изображён он очень издевательски, что и точно показал Гершензон. Но делать из Германа нового героя, по-моему, неправильно. Это типичный европейский герой. И вообще это европейская новелла. Это попытка показать, что «мы умеем не хуже», перенести на русскую почву европейскую готическую новеллу.