А что касается школы, то это веселее и это адреналинистее. И я с большой, честно говоря, радостью думаю о том, что я завтра с утра пойду в школу, потому что это всегда немножко, понимаете, поездка на соловиле или спуск на лыжах, что я в детстве очень любил (правда, не на горных, а на обычных, на Ленгорах). То есть это всегда немножко риск, экстрим и разгонение крови. По эгоистическим соображениям я больше люблю школу — просто потому, что это здоровее. Тем более у меня там завтра Гумилёв, тоже всё очень интересно.
«Подскажите пожалуйста художественную или научную литературу по истории европейского Средневековья».
Ну, Басовская для меня здесь самый привлекательный автор. Интересно, кстати говоря, Сапковского почитать, научные (они не фантастические, а исторические) его сочинения. Ну, мне нравились всегда, если о детской литературе говорить, то повести Сергиенко, хотя это не совсем Средневековье, это уже Новое время. Про Средневековье у него только «Ксения», насколько я помню. Да так сразу и не вспомнишь…
Понимаете, европейское Средневековье очень расписано в литературе, начиная с Вальтера Скотта и кончая поставщиками современных любовных романов, которые обожают развёртывать действия в этой хорошо изученной сфере. Трудно на чём-то остановиться. Я, как вы знаете, вообще люблю средневековую поэзию, трубадуров. Огромная нежность связывает меня с лирикой вагантов в гениальных переводах Гинзбурга. В общем, поэзия Средневековья мне ближе, нежели историческая проза о нём. Я вообще не очень люблю историческую прозу.
«Как вы думаете, какие могут быть мотивы у человека люто ненавидеть гомосексуалистов, кроме того, что он сам им в глубине души является и боится в этом признаться?»
Это любимая версия: если вы что-то ненавидите, вы сами являетесь скрытым вот этим. Это глупость. Я не понимаю, что может заставить человека ненавидеть гомосексуалистов, потому что это слишком такое сильное чувство, но я понимаю, что может заставить опасаться их или брезговать ими, или не любить их, скажем так. Я не разделяю этих чувств, но я понимаю их, потому что человеку свойственно бояться другого, бояться непохожего, бояться отклонения от нормы. На эту тему у Уиндема был совершенно замечательный роман «Отклонение от нормы», во всяком случае в русском переводе он так назывался. По-моему, в оригинале он назывался «Хризалиды», но это надо проверить.
Мне кажется, что отклонения от нормы любые — будь то инвалидность, толщина, ум или глупость, гомосексуализм или импотенция, или асексуальность, сейчас это тоже очень модно, — они вызывают ужас. Человек привержен к норме. Чем древнее, чем консервативнее цивилизация, тем сильнее влияние этих клише. Это отвратительно, конечно, потому что в идеале норма не должна обожествляться. Но окончательно размываться она тоже не должна. И вот в этом-то как раз и парадокс, что по Ефремову человек — это лезвие бритвы: надо всё время проходить по лезвию между чудовищными крайностями.
«Как вы оцениваете книги Ханны Арендт и Хабермаса? Не являются ли они устаревшими, как это принято считать?»
Не знаю, кем принято. Ханна Арендт никак не устарела, по моим ощущениям. И скажу больше — она один из всё-таки главных умов XX столетия, как сейчас видно. «Банальность зла», ничего не поделаешь.
А что касается Хабермаса. Я не знаю, как он может тоже устареть. Я не очень понимаю, чему там устаревать, но это интересное и увлекательное чтение. Во всяком случае его работы, имеющие отношение к религии, религиозному сознанию и религиозной философии, — это интересно всегда. Философия языка не может устареть тоже. Понимаете, это та вещь, которая, грубо говоря, с Витгенштейна… ну, пусть не началась, но Витгенштейном решительно двинута вперёд, та, которая никак не может ни устареть, ни выпасть из моды, потому что язык — это в конце концов единственная среда, в которой мы все так или иначе варимся, она абсолютно универсальная. Эта проблема волнует всех, даже больше, чем секс. Секс — не всех, а язык — всех. Поэтому ни Арендт, ин Хабермас, никто из крупных мыслителей, имевших отношение к проблемам языка, коммуникации, нормы, — никто из них благополучно не устареет. Это не самое весёлое чтение, но довольно увлекательное. Это как говорил Щеглов: «Кому интересно, тому не скучно».
«Вопрос по поводу поэмы Гёте «Лесной царь», — это не поэма, а баллада. — Мою дочь в школе учат, что герой этой поэмы — мальчик — умер то ли от страха, то ли от мистического воздействия лесного царя. Мне же всегда казалось, что умер от болезни, вызвавшей сильный жар с галлюцинациями. А как считаете вы?»