Сожжённые тёмным огнём…
Ведь это состояние реакции после кратковременного взрыва счастья в 1905 году:
Опять с вековою тоскою…
Не могу эти стихи читать тоже без восторга!
Опять с вековою тоскою
Пригнулись к земле ковыли.
Опять за туманной рекою
Ты кличешь меня издали…
Умчались, пропали без вести
Степных кобылиц табуны,
Развязаны дикие страсти
Под игом ущербной луны.
И я с вековою тоскою,
Как волк под ущербной луной,
Не знаю, что делать с собою,
Куда мне лететь за тобой!
Это состояние человека 1908 года — «Развязаны дикие страсти // Под игом ущербной луны».
И в результате после того, как он в 1908 году провозгласил временную победу вот этих тёмных татарских сил, десять лет спустя он приходит к их оправданию, к оправданию степных кочевников, к оправданию самого дикого, что есть в народе. Скифство победило! Неслучайно именно скифами называли себя евразийцы, устряловцы, сменовеховцы — все, кто приветствовал освобождение империи, раскрепощение, возвращение этой империи. Ну, Устрялов жизнью заплатил за своё заблуждение — ну, как собственно и Блок. Просто Блок умер от ревмокардита, а Устрялов был расстрелян, потому что не успел умереть сам. Но причина-то одна. И депрессия Блока многомесячная имела те же корни. Так что я думаю, что он был сам раздавлен собственным поражением и собственным капитулянтством.
Но даже если после «Двенадцати» были написаны «Скифы», это не отменяет восторга «Двенадцати» и хмеля «Двенадцати», и вот этой снежной бури, реферирующей, конечно, к «Снежной маске». Дело в том, что ведь «Снежная маска» — это такие пра-«Двенадцать» — поэма о роковой любви, о снежном кресте, о силе стихии. «Отдался стихии, — пишет он в 1918 году, — не менее слепо, чем в 1907-м и 1914-м». 1907-й и 1914-й — это, помните, Волохова и Дельмас, то есть циклы «Снежная маска» и «Кармен».
Мне кажется, что «Двенадцать» — это великий памятник революционной стихии, которая оправдана, в общем, и не только этим памятником, а которая оправдана сама по себе. Ведь это не просто стихия разрушения, это стихия возмездия. Неслучайно «Возмездие» — главный недописанный блоковский текст, его (по Лакшину) попытка написать своего «Онегина». Именно вся русская литература XX века, как она в XIX веке пыталась дописать «Мёртвые души», так вся русская литература XX века пыталась дописать «Возмездие». Блок [Пастернак] в «Спекторском», Ахматова в «Поэме без героя», все отсылаются к этой поэме.
А дело в том, что «Возмездие»… Это ведь парадокс. Да, гибнет, конечно, и поэт. Да, гибнет и возлюбленная поэта. Всё гибнет. Гибнет родной мир Шахматова. Но когда смотришь на эту гибель, в душе играет не только жалость, не только слёзное сострадание, но и некоторый возвышенный восторг, потому что на наших глазах гибнет действительно чудовищный мир. И нет никакой надежды, что на смену ему придёт что-то лучшее, но есть надежда, что сама эта гибель разбудит в нас какие-то молчавшие струны.
То, что я говорю — это не апология революции и не попытка оправдать Блока; это попытка понять пафос «Двенадцати». Тем более сейчас — зимой, в снегу, среди этой огненной метели, как назвали бы её Блок — всегда очень велик соблазн вспоминать «Двенадцать», к тому же Рождество скоро. Надо понимать, что христианство — оно не плюшевое. Христианство — оно вот такое.
А мы с вами услышимся через неделю. Пока!
23 декабря 2016 года
(Валерий Попов)
― Добрый вечер, доброй ночи, дорогие друзья! Прежде всего, спасибо вам, конечно, огромное за нечеловеческое количество тёплых слов 20 декабря по случаю дня рождения предъюбилейного. Что вам сказать? Подобно Ксении Собчак, которая когда-то мне в этом призналась, всегда, когда слишком много слышишь добрых слов про себя, это настораживает. Эта ситуация довольно, во всяком случае для меня, непривычная, и я бы даже сказал — в каком-то смысле подозрительная. Но тем не менее, если говорить всерьёз, я бесконечно благодарен, во-первых, всем, кто поздравил; во-вторых — всем, кто воспользовался случаем, нашёл время и место и наговорил гадостей. Это тоже очень приятно. Понимаете, если ты до такой степени человека уязвляешь, что он в день рождения спешит тебе чего-то такого сказать, — это значит, он очень к тебе неравнодушен. И хотя таких неравнодушных мало, увы, но этих людей я благодарю с какой-то особенной нежностью.