Начинаем отвечать на вопросы. Что касается лекции — большой тематический разброс. Есть просьба рассказать о Чехове. Тема необъятная, но я, может быть, выберу какой-то один ракурс. Есть просьбы поговорить о прозе Окуджаве (числом три), о разных текстах. Это мне ближе, поскольку я всё-таки о нём книгу писал. И проза его мне до сих пор кажется недооценённой, а в чём-то не менее значительной, чем песни. И если будет достаточное количество голосующих за эту идею, я с удовольствием расскажу об окуджавской прозе. Ну и наконец, есть удивившая меня одна, но очень приятная заявка поговорить о Драйзере. Писатель, который как-то для меня очень много значил, когда мне было лет 12–13. Я перечитывал его и потом, главным образом «Гения», под материнским нажимом, потому что матери почему-то нравилась именно эта вещь. Ну и «Американская трагедия», конечно. «Трилогия желания» никогда мне не нравилась особенно, но всё-таки Каупервуд — это интересный такой персонаж. Если хотите — давайте про Драйзера. Вот есть эти три варианта. Накидывайте заявки. Что победит — про то и поговорим.
Пока я начинаю отвечать о том, что набросано на форум. Но единственное, о чём я хочу сказать помимо, — конечно, это ситуация с Ильдаром Дадиным. Вдруг уже в начале этого года оказалось, что Дадин всё-таки человек года. И могу вам сказать почему. Могут многое мне возразить про его личные и человеческие качества. У нас очень много вообще желающих обсуждать личные и человеческие качества человека, находящегося в беде. Я сейчас не считаю возможным это обсуждать. Точно так же, как я не считал возможным полемизировать с Ходорковским, пока он сидел.
Но мне кажется принципиальным вот что. Дадин, какой бы он ни был, он разбудил массовое сознание. Именно массовое, потому что поддержка его массовая, потому что Дадин ведь не светский журналист и вообще не журналист. Он человек толпы, человек из массы, как это в Советском Союзе называлось вульгарно — из гущи. И вот поэтому цифры его поддержки — они зашкаливающие и неожиданные, я думаю, и для власти, и для него самого. Поэтому мы ничего не можем сделать, кроме того как говорить, но и это сейчас много. Мы можем потребовать, чтобы судьба Дадина оставалась прозрачной и публичной, чтобы мы знали о том, что с ним происходит.
Ведь понимаете, когда человек, вроде Ходорковского, попадает в тюрьму, этот информационный повод высвечивает некоторые проблемы ФСИНа. А случай с Дадиным — он состоялся, он стал таким громким именно в силу массовой поддержки, потому что никакого статуса — ни олигархического, ни вообще финансового, ни публичного — Дадин не имел. Он обычный гражданский активист. И то, что прозрачной стала эта ситуация, то, что вскрылось больше 30 свидетельств о пытках в этой колонии, то, что были названы конкретные имена, — всё это говорит о том, что именно разбуженное массовое сознание иногда способно из фигуры рядовой сделать экстраординарную, привлечь к ней массовое, в том числе и зарубежное, внимание. И поэтому то, что мы должны сейчас делать, — это напоминать, это не умолкать, не забывать о Дадине. В идеале, конечно, добиться его освобождения. Но пока мы его не добились — по крайней мере, знать, где он, что с ним и какова будет перспектива. К счастью, в этом случае нашлись люди в самой системе, которые на эти вопросы стали отвечать. Может быть, они просто поняли, что и здесь промолчать невозможно.
Поэтому — добиваться свободы для Дадина, а пока — человеческих условий для Дадина. Простите за каламбур… Это не тема, конечно, для каламбуров, но это тот случай, когда дадено не будет, когда надо добиваться, надо выбивать. И вообще в России всегда свобода была дадена, а надо, чтобы она была завоёвана. Завоёвана она была единственный раз — в семнадцатом году, и то вместо неё мы получили совсем не то. И может быть, именно поэтому о семнадцатом годе сегодня вспоминают. Ну, у нас будет сегодня повод о семнадцатом годе поговорить, потому что чрезвычайно много вопросов на эту тему. Они сформулированы не всегда корректно, но я от своего слушателя корректности не требую. Мне важно, чтобы ему и мне было интересно. Ну, поотвечаем.
«Известно ли вам о «Тайных записках» Пушкина? И что вы о них думаете?»
Легенда о тайном дневнике была чрезвычайно живучая. Внучка Пушкина, эмигрантка, о которой Цветаева вспоминает: «Распускала легенды о том, что у неё есть некие тайные записки». То, что опубликовано под видом «Тайных записок» — это не очень удачная стилизация Михаила Армалинского, то есть там есть такой несколько болезненный и не очень пушкинский эротизм. Дело в том, что у Пушкина всегда эротика очень радостная, очень весёлая, и она практически никогда не бывает мрачной. И даже когда она на грани смерти, как в «Пире во время чумы», это своего рода антисмерть, преодоление смерти через секс. А вот у Армалинского она написана как-то, понимаете, кисловато. Это, в общем, не то пушкинское пламенное либидо, к которому мы привыкли. Да и вообще написано это не очень хорошо. Хотя в перспективе, если бы автор не ставил себе цели стилизоваться под Пушкина, вполне возможно, он состоялся бы как писатель. Ни о каких «Тайных записках» Пушкина, до наших дней не дошедших, мы на сегодняшний день уверенно говорить не можем.