«Недавно захожу в книжный магазин и не верю глазам: над головой висят два больших плаката с изображением Сталина. Это спрос рождает предложение? Зачем тогда Шаламов кровью писал свои рассказы?»
Видите, Шаламов писал свои рассказы, конечно, не для того, чтобы развенчать Сталина, или скажем так — не только для того. Это всё равно что кипятить суп на молнии. Шаламов писал свои рассказы… И у меня, кстати, есть некоторые старые ещё заявки на лекцию о нём, просто я по разным причинам не всё решаюсь сказать вслух. Но Шаламов писал свои рассказы вообще для того, чтобы развенчать феномен человека, понимаете. Вот Тейяр де Шарден и другие многие писали для того, чтобы феномен человека до известной степени оправдать, возвысить, восхититься, а Шаламов — для того, чтобы его развенчать, для того, чтобы показать, что человек — это трусливое и циничное общественное животное, с которого налёт цивилизации и культуры слетает после первого пинка.
У меня сложное отношение к Шаламову. Я много его перечитываю в последнее время. Вышедший сейчас в Петербурге, в «Лимбусе», его сборник «Всё или ничего» — это отлично подобранная критика. Шаламов, видите ли… Ну, каждый писатель пишет о том, что происходит с ним, поэтому Шаламов в известном смысле хроникёр собственного саморазрушения. Его последние тексты, состоящие уже из навязчивых повторов, когда человек, страдающий от болезни Меньера, лихорадочно цепляется за слова и повторяет их по много раз, просто чтобы удержать их в памяти и не сойти с ума, — ну, это страшное чтение, конечно.
Но дело в том, что саморазрушение Шаламова — это в известном смысле отражение его философии, потому что он считает, что феномен человека не пережил XX столетия. Вот такой радикальный вывод. Я с этим отчасти согласен. Хотя, может быть, этот вывод слишком радикальный, но, вы знаете, с радикальными выводами всегда приятно соглашаться: кто-то за тебя проговорил самое страшное.
Шаламов писал, конечно, не для того, чтобы развенчать Сталина. По Шаламову Сталин — это естественное продолжение человеческой истории и в некотором смысле её венец. Как и блатные — это как раз те самые сверхчеловеки, которые были предсказаны Ницше. Ужасная мысль, но это так. «Вот они пришли — люди, лишённые человечности. Смотрите, они выглядят вот так». Это довольно жестокая истина. И вообще «Шаламов и троцкизм», «Шаламов и ницшеанство», «Шаламов и идеология коммунизма» — это сложные и неразработанные темы.
Шаламов был не просто писателем, а он был мыслителем. И рассматривать его надо, конечно, в тесной связи с феноменом Демидова, которого он называл единственным порядочным человеком, встреченным на Колыме. И кстати, научная антропологическая проза Демидова являет собой такой довольно сложный и глубоко фундированный ответ Шаламову. Там есть о чём поговорить, и может быть, когда-нибудь мы этому посвятим большой разговор. Но не надо делать из Шаламова антисталиниста. Он антисталинист, безусловно, но это частный случай и гораздо более глубокое явление.
Ну а что касается портретов Сталина, которые сейчас висят, то это естественная вещь, объяснимая. Эпоха дряблая и стилистически гибридная, скажем так, тоскует по эпохе цельной. Всякая гибридность тоскует по цельности. Это временное явление, это ненадолго. И конечно, Сталин займёт подобающее ему чрезвычайно негативное, чрезвычайно, я рискну сказать, позорное место в мировой истории как уничтожитель русского модернистского проекта. Это всё погибнет и забудется, или во всяком случае поглотится, как только возобновится модернизаторский проект в России.