То, что уже исчерпана эта гибридная парадигма — это, по-моему, совершенно очевидно. Ну посмотрите телевизор, почитайте прессу. Я тут почитал январские номера журналов. И конечно, волосы дыбом-то встают от чрезвычайной вторичности, жвачности, какой-то, я бы сказал, глубокой второсортности этого продукта. Из всего, что напечатано за последнее время, взгляд отдыхает только на рассказе Елены Долгопят «Русское», и то этот рассказ уже носит на себе некоторые черты исчерпанности. Но всё остальное, что там напечатано, — ну, это просто кошмар! Простите меня за мою такую критическую субъективность. Я сейчас литературной критикой практически совсем не занимаюсь. И это не потому, что мне негде её печатать (есть где, слава богу), а потому, что мне неинтересно. Я не вижу пока ни одного текста, который бы мою читательскую рефлексию как-то сдвинул с места, как-то меня (простите за пошлое слово комсомольское) зацепил.
Поэтому говорить о каком-то развитии, о продолжении гибридного проекта невозможно. Ну, он тотально исчерпан. Уже Россия доедает многократно съеденное. Уже этот продукт вторичный просто заполонил всё. Ну, конечно, рано или поздно это задыхание кончится, и модернистский проект вернётся. И это дело довольно небольшого исторического времени. Тогда вечно дискутировать о Сталине или, допустим, о Хеопсе станет уже неприлично. История никогда не может остановиться полностью, слава тебе господи. Поэтому, ну, что здесь делать? Сохранить себя до этих времён. Как говорил Аксёнов: «Надо это пережить, надо их пережить».
«Творчество Дмитрия Дубровина незаслуженно забыто! — действительно, настолько забыто, что забыто даже, что он был Евгением. — «Племянник гипнотизёра», «Дивные пещеры», «Грибы на асфальте», «В ожидании козы» — не хуже, а многое и лучше, чем тот же реализм в книгах Алексеева». Ну, насчёт Алексеева, вопрос — какого? Если Валерия Алексеева, то он тоже, к сожалению, забыт, хотя «Люди Флинта» когда-то гремели.
Понимаете, в чём дело? Был такой хороший второй ряд советской прозы. Это были люди, которые, конечно, не могли сопоставляться ни с Искандером, ни, допустим, с Трифоновым, ни с Аксёновым, но они неплохо себя чувствовали в этом втором ряду и составляли честный, очень плодотворный, во всяком случае интересный для изучения, подпочвенный слой русской литературы. Их мало переводили, их не знали на Западе, но читатель беллетристики тогдашней в любом случае их ценил.
Это уже упомянутый Валерий Алексеев, это Евгений Дубровин, это Георгий Семёнов, которого, кстати, Искандер очень высоко ценил. Да и кстати, Юлиан Семёнов по нынешним меркам интеллектуал. Это Каштанов. Он, по-моему, кстати, жив. Дай бог ему здоровья. Это огромный слой петербургской литературы в диапазоне от Нины Катерли, скажем, до фантастов тогдашних молодых, до «Семинара» Стругацкого, там вот этот замечательный слой петербургского полудозволенного авангарда. Это большой слой литературы провинциальной. Ну, например, Олег Корабельников, которого тоже мало кто сегодня помнит. Он отошёл от литературы, но когда-то в Новосибирске он тоже гремел.
То есть люди, которые честно работали, проходя через огромные, надо вам сказать, очень сложные фильтры, не столько стимулировавшие, сколько глушащие молодую литературу. Тогда работа с молодой литературой заключалась прежде всего в её кастрации. Но люди, которые проходили через эти фильтры, были, по крайней мере, профессионалами. И таких людей довольно много. Я думаю, что в ближайшие лет 10–15 произойдёт частичная реанимация этого слоя. Вот Владимир Санин, о котором мы с вами говорили, который, может быть, и беллетрист, и не более того, но всё-таки какие-то нормальные ценности-то он воспевал.
Ну и естественно, так называемая бытовая проза, бытовой городской реализм, школьная литература — она же не вся была идейная, там были замечательные тексты. Например, Аркадия Арканова все знали как юмориста, сатирика, а он был довольно печальный лирик, фантаст, и его рассказы (например, «Девочка выздоровела») тоже составляли в этой прозе не последний сегмент. Владимир Амлинский, которого сейчас совершенно забыли. Ну, помнят ещё, может быть, немного «Жизнь Эрнста Шаталова», документальную повесть о ребёнке-инвалиде, о подростке-инвалиде, но, конечно, он ценен был не этим. «Возвращение брата» и «Нескучный сад» — это были знаковые сочинения по тем временам. Кстати, привет его сыну Андрею, одному из моих ровесников и друзей в литературе.
Так что у меня есть ощущение, что некоторая реанимация этого подпочвенного, подспудного слоя советской литературы впереди — хотя бы потому, что в том дотошном, как тогда казалось, ползучем буквальном реализме сохранилось очень много реалий советского времени, и без них разговор о нём, конечно, в достаточно степени бессмысленный. Чтобы спорить о советской власти, надо по крайней мере знать, что это было такое.