Насчёт того, что в Ленине есть его собственные черты — он никогда этого не скрывал. Наталия Дмитриевна говорит об этом открытым текстом, в частности в нашем с ней интервью. Почитайте, если интересно. Об этом есть много подобных работ, о «Ленине в Цюрихе». «Бендер в Цюрихе» — замечательная статья Жолковского, на которую я часто ссылаюсь, потому что — ну, что поделать? — это мой любимый филолог. Я помню, что и Богомолов, когда нам на журфаке рассказывал о ненапечатанном ещё тогда «Красном колесе», он подчёркивал, что «Ленин в Цюрихе» — это очень удачный текст, глубокий текст. Точно так же и всё, что касается Николая, вот эти сплотки глав, они удачны. Саня Лаженицын, полковник Воротынцев — это фигуры в достаточной степени условные, понимаете, я бы сказал — умозрительные. А вот Николай — живой. И видно несоответствие между масштабом человека и ролью.
Вот если бы Столыпин… Понимаете, Столыпин для Солженицына — идеал государственного деятеля. Почему? Не потому только, что он консерватор, и не потому, что он, будучи реформатором в экономике, зажал абсолютно общественную жизнь государства. Тут как раз с Солженицыным можно спорить. Но он идеализирует Столыпина по одному тоже глубоко выстраданному принципу: вот человек, который делает то, что хочет, и платит за это, последовательный человек. Для Солженицына важна не доброта и не злоба, а последовательность, чувство ответственности. В этом смысле мне совершенно нечего ему возразить. Я люблю его за это. Это мне близко по-человечески.
Поэтому я не стал бы в Николае видеть антигероя. Он, конечно, солженицынский герой, но это герой, иллюстрирующий его любимый тезис, его любимую мысль о недопустимости колебаний: человеку частному они нужны, а государственный деятель должен в известных ситуациях быть кремнём. Кроме того, он не имеет права на мелкую слабость, на личную слабость. Солженицын требует от человека не добра и не зла, он в этом смысле как раз такой настоящий модернист; он требует от него масштаба, масштаба личности. Необязательно это масштаб злодейства или масштаб государственной диктатуры (он, в общем, диктатуру-то не любит), но это человек, способный к принятию решений. И если бы мы все готовы были принимать решения…
Вот сейчас, кстати, Андрей Василевский в своём Facebook довольно часто ссылается (и я с благодарностью это всегда читаю) на «Дневники» Бибихина. У меня к Бибихину тоже сложное отношение, но он, конечно, выдающийся мыслитель, замечательный. Не могу его оценить как переводчика, но замечательный популяризатор и очень интересный христианский мыслитель. И вот он вспоминает Аверинцева и говорит, что главное, что его привлекает в Аверинцеве — это твердыня, скала, на которой можно стоять. Вот эта скала должна быть в человеке. Это может быть отступление до сколь угодно глубоких каких-то слоёв, где этот камень может покоиться. Ну, может быть, до солженицынской программы-минимум «Жить не по лжи!», просто не участвовать в мерзости — уже и этого бывает достаточно. Но вот Аверинцев и Солженицын в этом смысле — в глубоком духовном смысле — мне кажется, люди одной породы, люди, стоящие на скале, в отличие от 90 процентов, ну скажем так, 86 процентов населения современной России, которая стоит на песке, и довольно зыбком.
«В обществе каких классических (современных, иностранных) литературных персонажей вы хотели бы побывать?»
Ну, раньше у меня была мечта пожить при Нидерландской революции, при гёзах, при Уленшпигеле, пожить внутри любимого моего «Уленшпигеля», но я понимаю, что это будет такое Средневековье, которое показано у Германа, а не то, которое… Ну, это вообще уже не Средневековье-то по большому счету, это уже времена более поздние. Ну, скажем так: при короле Филиппе я бы жить не хотел, а вот при герцоге Оранском — хотел бы. Как это разнести — я не знаю. Как это совместить? Для меня это самая убедительная и самая приятная среда. Хотел бы я пожить в русской усадебной прозе? Не знаю. Ну, наверное, я хотел бы пожить где-нибудь, скажем так, в русской литературе 1859–1860 годов — в канун реформ.
Остальные вопросы — чуть позже. Вернёмся через две минуты.
РЕКЛАМА
Д. Быков ― Много вопросов и пожеланий приходит в письмах, чрезвычайно интересные это вещи. Сейчас к этому перейдём.
«Насколько педагогично называть учеников «детьми»? Не способствует ли это воспитанию инфантилизма?»
Видите, я делаю это всегда с иронией. Когда я, скажем, нашу Соньку Баленко называю «ребёнок», хотя ей 15 лет… Ну, это хороший молодой поэт, пишущий хорошие верлибры. Она как-то приблудилась к нашей литературной студии, будучи дочерью одного из соседних преподавателей. И естественно, что у нас, где средний контингент от 30 лет или в районе… ну, от 25, скажем так, как Репринцева, естественно, она ребёнок. И я надеюсь, Сонька, что для тебя ничего унизительного в этом нет. Ты хорошо пишешь, но это… Ну, так вот оно нормально.