Герцен сумел создать новый жанр — интеллектуальный роман-автобиографию: самоироничный, жёсткий, предельно откровенный. Вот там никакого кокетства нет, понимаете. Там вывалил всё, вот кровавые кишки, всё самое страшное о себе сказал. «Былое и думы» — это вдохновляющее, тяжёлое, страшное, но чрезвычайно духоподъёмное чтение. Это новый жанр. Он, в общем, легитимизировал такую автобиографическую эссеистику.
Вторая его заслуга для меня очень драгоценная — Герцен не побоялся быть один против всех и продолжал стоять на своём, стремительно теряя популярность. Вот вам 1863 год, вот вам подавление Польского восстания, на котором, кстати, Муравьёв стал национальным героем в 1864-м и заработал кличку Вешатель. Как всегда бывает в России, самый надёжный способ задержать модернизацию (да и в мире тоже так) — это устроить мощную националистическую вспышку. Так был погублен модернистский проект XX века. Первая мировая война, вот вам пожалуйста — немецкий национализм, впоследствии нацизм, всплеск русского национализма, французского, какого хотите. Так же было в 1863 году в России — вот этот безумный всплеск антипольского шовинизма. И всё общество купилось на это. И все радикальные реформы (тогда ещё достаточно радикальные), все преобразования — всё было задушено. Это такой наш вариант украинского противостояния. Потому что нет более надёжного средства против модерна, как задушить его тухлыми носками, как противопоставить ему вот эту пошлейшую ксенофобскую архаику.
В это время Герцен остался в одиночестве. «Колокол» был страшно популярен в России в 1862 году, а в 1863-м Герцен остался один. И что он пишет? Он пишет: «Мы не свернём. Мы продолжим своё дело. Мы останемся на своих позициях. Мы с массой не сольёмся». И вот это верный урок.
А мне скажут: «А стратегически было бы вернее ради дела свободы сыграть на поле националистов». Многие сегодня пытаются сыграть на этом поле. Это означало бы — получить бесчестие и проигрыш одновременно. Герцен не пошёл на это. И пусть он к 1870 году — к году своей смерти — был полузабытым одиночкой в России, пусть говорили о лондонском изгнаннике, уже тогда с презрением говорили о лондонских изгнанниках, победило-то его дело в конце концов, понимаете. Вопрос: как оно победило и когда? Но прав-то оказался он. Польский-то вопрос оказался для России тогда бомбой, заложенной в её основании, а вовсе не синонимом укрепления нации, не способом её монолитности, не созданием её монолитности. Вот это очень существенное уточнение.
Позиция Герцена в 1863 году — это верный, важный, стратегический совет многим нынешним стратегам, которые надеются как-то сыграть на поле национализма. С националистами можно здороваться, с ними можно вести переговоры, с ними можно дискутировать, но выбирать их в союзники нельзя. У нас модернистский проект, а у них — архаический. И это большая разница. Кого я имею в виду под «нами»? Под «нами» я имею в виду всех, кто настроен критически. Мы хотим модернизации, а архаизации мы не хотим. Критика режима справа — это, простите, «чёрная сотня».
Что касается третьего пункта, который мне очень важен. Для меня самый важный наследник, продолжатель Герцена — это Лидия Корнеевна Чуковская, которая в своей прозе во многом его традиции подхватила. Вы знаете уже, что я много раз об этом говорил, что мне очень нравится высказывание БГ, когда на вопрос о том, как складываются у него отношения с женой, он сказал: «Иногда у нас бывают разногласия по поводу священных текстов». Вот действительно трактовка священных текстов… Я даже у него специально уточнил, и он сказал: «Ну а о чём ещё можно спорить-то?» Действительно, вот от себя добавлю — не о посуде же? Поэтому тема моих довольно частых споров и даже размолвок с Лукьяновой — это, конечно, разговоры о Лидии Корнеевне.
Я солидарен, грех сказать, с Надеждой Яковлевной Мандельштам, которая осуждала её святость и некоторое её ханжество. Она в письме к Харджиеву очень грубо о ней отозвалась. И я не разделяю, конечно, этой оценки. Да и кто я такой? Но в Лидии Корнеевне есть черты вот этой Немезиды-Чуковской, как называла её Габбе, есть некоторый моральный ригоризм, есть некоторое фарисейство иногда. Ну, это бывает. Людям той эпохи, чтобы самосохраниться, это надо было. Понимаете, иногда без таких крайностей себя не сохранишь.