Но за что я её люблю — так это за её жизнеотрицание. Вот она пишет в одном из своих писем, по-моему, к Самойлову Давиду, говорит: «Меня называют жизнененавистницей и говорят, что я недостаточно люблю жизнь. Да, это так! — с мужеством затравленного человека признаётся она. — Любить жизнь для меня — это любить широкую толстую спину и ватную задницу кучера, которая передо мной». Да, я тоже, в общем, не люблю эту румяную задницу жизни, скажем так. Для меня жизнь действительно не то, для чего следует жить. Это фон. А жить надо для того, чтобы это как-то преодолевать.
И вот это есть в Герцене. Понимаете, он не жизнелюб. Он человек желчный, ядовитый, влюбчивый, тяжёлый, нервный, мучительный, но он не принадлежит к числу дешёвых оптимистов. В нём есть какой-то тоже при всей его сложной семейной жизни и сложной жизни внутренней, при всех его компромиссах, не компромиссах, метаниях, как хотите, в нём нет пошлого жизнелюбия, в нём есть даже некоторый пафос жизнеотрицания.
В «Былом и думах» — безусловно. Там, где речь от Витберге. Он интересный человек. И Захарьина — замечательная героиня русской литературы. Она, конечно, и в жизни была блистательна, но то, как он её обессмертил, Герцен Захарьину — это самый обаятельный, мучительный, больной, противный, обожаемый персонаж русской литературы, такая femme fatale. Я, в общем, с этой женщиной бы и дня не прожил, и я бы к ней близко не подошёл. Но что поделать? Обожать её на расстоянии очень интересно.
Так что Герцен — это нервная такая, но очень увлекательная личность. Я прозу его не люблю совсем. «Сорока-воровка», по-моему, плохо написана, а уж совсем никак написан «Кто виноват?». Но он же прозы и не писал почти, он же писал в основном публицистику. Публицистика его очень качественная. И ужасно мне нравятся его эти публикации в «Колоколе». И мне вообще симпатичен его юмор желчный. Хороший писатель и невероятно актуальный. Почти всё, что он тогда написал, особенно после 1863 года, сегодня можно перепечатывать, не меняя ни одной запятой.
«Имеет ли смысл надеяться на лекцию о Маканине?»
Ну, если хотите — пожалуйста. Это не мой писатель, но я его уважаю очень. Из того, что написал Маканин, я больше всего люблю «Лаз», «Буква «А» мне нравится. Я не понимаю вот этого безумного восторга по поводу «Где сходилось небо с холмами». Веллер восторгается этой вещью, очень её хвалил Владимир Орлов, Михаил Успенский. Я совершенно не понимаю, что там все находят. Вот «Предтеча» — это интересно, пожалуй. «Отдушина» — в меньшей степени. «Ключарев и Алимушкин» — да. У меня один ребёнок делал совершенно замечательный разбор «Ключарева и Алимушкина» как развития вот этой главной темы русской литературы — сверхчеловек против лишнего человека. Интересный был доклад чрезвычайно. «Ключарев и Алимушкин» — серьёзный рассказ. Но, пожалуй, «Предтеча» мне кажется самой интересной, тем более что действительно герой оказался предтечей. Вот это массовое увлечение советским оккультизмом предсказано там абсолютно точно.
«Нравятся ли вам альбомы «Pink Floyd», записанные после ухода Уотерса?» Мне всё нравится из того, что они делают, делали. При том, что, конечно, дух коллектива и идеи коллектива без Уотерса немыслимы, но это тот случай, когда, по-моему, знамя оказалось не уроненным.
«Как бы вы объяснили то, что Рязанов, будучи автором ряда прекрасных картин, под конец умудрился снять такую явно второсортную, как «Старые клячи»?»
Ну, я не считаю её второсортной. Я как раз был автором одной из немногих положительных рецензий на неё, понимаете, потому что она на физиологическом уровне смешна безумно. Две сцены. Одна, когда Ахеджакова ведёт машину под водой, — такой привет «Итальянцам в России», которая в свою очередь привет «Безумному миру». И конечно, летание Карцева в виде жука. Я помню, что когда он там полетел, я просто ухохотался до неприличия! Там все оглядывались на премьере в Доме кино. «Старые клячи» — не худший фильм Рязанова. Другое дело, что у него были слабые картины. Последняя всё равно великая, я считаю, «Андерсен», её время ещё придёт. И многие — например, Долин — по-моему, разделяют эту оценку.
Но мне интересно не это. Мне интересно то, что режиссёр… ну, не всякий художник, но режиссёр не может быть лучше своего времени, он всегда его отражает. Это очень точно отразилось, например, на Бортко. Как Бортко мог снять когда-то «Собачье сердце», а потом — «Тараса Бульбу»? А потому что время было такое. Когда было неплохое семидесятническое и восьмидесятническое время, он снял «Блондинку за углом», очень приличную картину, великое «Собачье сердце» потом, а потом — «Тараса Бульбу». И с ним стало то, что стало сейчас — вот «Мастера и Маргарита», условно говоря. Даже мастерство куда-то подевалось, не говоря про убеждения.