И вот опять к границам сизым
составы тайные
идут,
и коммунизм опять
так близок —
как в восемнадцатом году.
Людям в 1937–1938-м, когда эти стихи написаны Кульчицким, им мечталось о возвращении времён военного коммунизма. Понимаете, это воспринималось, как времена великого национального вдохновения. Уж в любом случае лучше военный коммунизм, чем сталинский террор. Лучше, понимаете, жерминаль, чем термидор.
И поэтому, сколько бы мы ни говорили о неизбежности жертв революций, во-первых, бывают революции, которые без жертв обходятся или, по крайней мере, обходятся минимальными жертвами, как сам Октябрьский переворот.
Во-вторых, думать, будто сейчас в России любые перемены общественные немедленно приведут к разрухе — значит так не уважать Россию, что здесь уже полемика становится бессмысленной. Если вы считаете, что для нашей страны возможен только один нынешний путь — бесконечного гнилого выживания и утраты всех человеческих принципов и правил — значит, вы просто хотите, чтобы Россия окончательно треснула при первой перемене. Чем дольше эти перемены оттягиваются, тем, простите, больше шанс, что они окажутся смертельными.
На самом деле именно протесты 2011–2012 года диктовались надеждами на мирный сценарий. Ну, не получилось мирного — значит, уж теперь какой получится. Но в любом случае я не оставляю надежды на сравнительно мягкий выход из этой ситуации. Чем дольше она будет консервироваться, тем, простите, оглушительнее она рухнет. И я ни на каком столбе не буду болтаться. Плохо вы обо мне думаете. Я не собираюсь никуда бежать. Но давайте посмотрим на реальную нынешнюю Россию. Поездите немножко, и вы увидите, кого в ней больше не любят — меня или моих оппонентов. Это довольно показательное будет для вас путешествие, дорогой spartak. Не зря же вы взяли кличку. Надеюсь, в честь революционера, а не в честь команды.
«Невидимка» Ральфа Эллисона — это только о тяжёлой судьбе негров, или книга интересна чем-то иным? Почему она занимает такое высокое место в рейтинге?»
Ну, слушайте, она побила в своё время Хемингуэя, она обошла «Старик и море» и получила Национальную книжную премию в 1953 году. Она совсем не о судьбе негров. Хотя, конечно, считается, что это первый великий афроамериканский роман XX века, а потом уже был Болдуин. Конечно, не про это книга. «Invisible Man» — это такой как бы американский вариант «Человека без свойств». Это книга об отсутствии национальной, гражданской и человеческой идентификации, книга о конформизме, о том, что в обществе лучше всего существовать, постепенно утрачивая личность. И именно в этом был гениальный диагноз, который Эллисон поставил миру.
Я, кстати, не считаю эту книгу лучшей работой Эллисона. В своё время именно под давлением своих английских друзей, которые уж очень, так сказать, умилялись моей жадности, я не пожалел 30 фунтов и купил вот этот гигантский, тысячестраничный манускрипт «Three Days Before the Shooting» («За три дня до выстрела… до пальбы»), где полностью содержались подготовленные Каллаханом рукописи его второго романа. Он 40 лет писал второй роман — не дописал. Считается, что часть рукописей погибла в пожаре. Потом нашли его письмо, где он говорит: «Слава богу, у меня сохранился полный манускрипт».
Он боялся это публиковать. Ну, знаете, как вот Харпер Ли всю жизнь боялась написать второй роман, потому что был такой триумфальный успех у первого. Страх второй книги — это довольно распространённое явление. Я думаю, Сэлинджер замолчал по той же причине. Понимаете, очень трудно соответствовать себе. Вот надо, как Пастернак, не бояться неудач. Написал ты шедевр, да? А ты не бойся, пиши следующую книгу слабую, потом — опять сильную. Это нормально.
Эллисон… Мне кажется, вот этот второй роман, который сначала в количестве 330 страниц и 600 с чем-то был напечатан как «Juneteenth», а потом как «Три дня до пальбы»… В этом втором романе — тоже посвящённом и политике, и идентичности, и террору, и массе всего — он достигает больших высот, чисто изобразительно, стилистически, больших высот, чем в «Invisible Man». И мне кажется, что он достиг определённого прогресса даже в том, что это так и не сложилось в единый нарратив. Потому что не надо… Вот он немножко предугадал, мне кажется, текстовое решение «Pale King» («Бледного короля») Дэвида Фостера Уоллеса, который тоже после «Infinite Jest», после шедевра, не мог закончить роман и покончил с собой, но роман-то всё равно великий.