Я тоже, кстати, о многих вещах не говорю вслух, потому что я вижу бесполезность этого говорения, я вижу ощущение… Как бы это так сформулировать? Вижу, ну, бесполезность этих констатаций, поскольку речь идёт об очевидных вещах. Просто до какого-то момента эти очевидные вещи удобно не признавать вслух. Ну давайте пока не признавать, хорошо. Потом мы будем о них говорить.
Я просто думаю, что сейчас очень важное время в смысле большого духовного возмужания. Мне многие жалуются (и в письмах это есть), что новогодняя неделя очень тяжела, и одиночество, и некуда податься, и нет работы, нечего делать. Понимаете, вот это сонное, казалось бы, расслабленное время (здесь Ахматова мой союзник, она всегда так говорила) — это время самое плодотворное. Вот пока вы скучаете, пишете в Facebook или читаете Facebook, тупо играете в компьютерные игры, не знаете, куда пойти с детьми, масса народу просит подсказать фильм или книжку для заполнения времени, — это очень важное время, понимаете, это время вашего духовного возмужания. Вот пока вам тошно, окончательно тошно не станет, ничего не сдвинется с места. Вот это время нарастающей тошноты — великое время. Любите его, берегите его! Вы будете о нём вспоминать как о самом важном в жизни. Ахматова говорила: «Лучше всего мне думается, когда у меня болит голова». И ещё она говорила: «Вот сейчас я буду скучать, скучать над своим Пушкиным, — и добавляла: — Творчески скучать». Она в это время писала статью о «Каменном госте».
Сейчас трудное время — трудно думать, трудно говорить. Но ведь, господа, я много раз это проверял: только то ведёт к великому результату, что делается с трудом. Мне очень долго, очень мучительно приходилось изживать вот эту уверенность, что всё великое делается легко, радостно и спустя рукава. Иногда так бывает, но редко. Чаще всего и осознание, и мысль, и политическая организация, и текст даются огромным трудом, сверхчеловеческим напряжением всех сил.
Мне ни одна книга не давалась так трудно, как только что законченная. Но и, грех сказать, ни одна не была лучше написана. Я её сейчас перечитываю, ну, правлю, там что-то убираю, что-то улучшаю. Это ещё на месяц работы. И я не хочу себя хвалить, но я вижу: то, что мне давалось с самой большой тошнотой, с самым большим трудом, в результате только и можно читать — вот те куски, которые я больше всего ненавидел, через которые я прогрызался, прорубался.
Сейчас время такое — время вязкое. В нём плывёшь, как в киселе. В киселе плыть трудно, но эти усилия драгоценны. Вот видите, как далеко меня увёл разговор о Навальном.
«Кто из авторов впервые использовал «закольцованность» сюжета, как в «Даре», где сборник главного героя открывается стихами о «Потерянном Мяче», а завершался стихами «О Мяче Найденном», или как у Окуджавы в «Шарике голубом» — «А шарик вернулся»?»
Это приём не новый, приём, восходящий к сонетной форме, к венку сонетов, где все темы выстраиваются в магистралы так называемые. Магистралом называется итоговый сонет. Такая кольцевая композиция сборника стихов — это довольно частое явление, но оно… Я не могу сейчас привести примеров просто потому, что их много.
Но мне больше нравится другая история, когда есть, безусловно, книга стихов со своим сюжетом, но она выводит не туда, а выводит в другое пространство. Вот та же Матвеева (люблю на неё ссылаться, потому что она очень хорошо формулировала) мне как-то объяснила принцип построения книги: есть стихотворения начинательные, а есть стихотворения окончательные. Идеальное окончательно стихотворение — это то, которым заканчивается сборник «Река». Помните, там:
Размеренно, неизменно, не ранее и не позже
(Не Бог ли мчит на тритонах, незримые держит вожжи?)
Опять набегает [опадает] пена зигзагами, как позёмка,
Опять вёсла поскрипывают негромко.
[Река протянула руки за видимые пределы.
И лодки ее — как луки. И весла ее — как стрелы.
А цель ее — море, море... А цель у моря какая?
Свою свободу лелеять, в ладонях ее качая.]