На отмелях золотистых играют синие бризы,
Захлёбывающихся ракушек позвякивают сервизы,
Уходит берег зелёный, уходит золотостволый,
И кто-то шляпою машет в задумчивости весёлой.
Вот оставить читателя в задумчивости весёлой. При том, что начинается оно очень драматическим стихотворением, начинается «Рекой»:
Когда одна я, совсем одна,
И нет меня в мире одней,
И так высоко стоит луна,
Что земля темна и при ней…
Кстати, к вопросу… Тут присутствует вопрос: какой текст «Реки» правильный — тот, который она пела, или тот, который в стихотворении? Знаете, у неё часто песенные тексты отличались от книжных, но мне больше нравится песенный. Мне больше нравится, как он кончается:
А просто — смех на реке живёт,
А просто — весело ночью плыть
Меж крутых берегов,
По реке рабов,
Но в свободный штат, может быть!
Вот так это здорово! «Меж глухих берегов». Ох, как это здорово! Ужасно мне нравится.
«Что вы думаете о книге Белковского «Зюльт»?» Как всегда, очень талантливо.
«Ваше отношение к Михаилу Кузмину? Почему он не уехал из России? Не попадались ли вам его переводы сонетов Шекспира? Действительно ли они все пропали?»
Не знаю, все ли они пропали. В руках не держал, не читал. Переводы его из Шекспира (в частности, он переводил «Укрощение строптивой»), простите меня, ребята, они плохие, они сделаны ради куска. Он вообще переводчик был хороший, но Шекспира, мне кажется, он не то что не чувствовал, но у него… У Кузмина есть шекспировское сочетание грубости и утончённости, очень характерное для определённой перверсии, не будем конкретизировать, но просто он… Да Шекспир и сам был немножечко не чужд этому, мне кажется, хотя андрогинность определённая его текстов, возможно, происходит оттого, что за него писали три человека, и в том числе женщина.
Но у меня есть всё равно ощущение, что Кузмин по складу дарования немножко не шекспировский автор. Ему итальянцев хорошо было переводить. Вот если бы он переводил кого-нибудь из итальянцев игривых, скажем, если бы он «Декамерон» перевёл, или если бы он переводил много из французов — вот это, мне кажется, было бы его. А так Шекспир — не его.
Как я к нему отношусь? Восторженно я к нему отношусь. Как я могу к нему относиться? Он выведен у меня, кстати, в «Остромове». Там, по-моему, по книге совершенно понятно, что автор его обожает. Больше всего я люблю «Александрийские песни» (у меня пошлый вкус), весь сборник. Я даже купил себе его первое издание в «Букинисте» на Арбате, потому что ну уж очень я это люблю. Не могу я объяснить почему. Сейчас Лада Панова издала широко музыку к «Александрийским песням». Мне Сашка Житинская проиграла это по нотам. Музыка изумительная! И вообще Кузмин хороший композитор. Но «Александрийские песни» — это божественный сборник. «Сети», «Вожатый»… «Параболы» — неплохая книга.
И потом, я ужасно люблю… Я включил даже в антологию «Страшные стихи». Я так люблю вот это: «Тёмные улицы вызывают тёмные чувства…». Оно такое таинственное стихотворение, такое страшное! Если знать историю Лидочки Ивановой, её таинственной гибели, то, конечно, там всё намёки понятны. Но если не знать, то это ещё таинственнее! Вот эта «седая персиянка»; «Восточным клёктом сладостное: «Месть!»; «Беги, беги от этих улиц тёмных: не там, не там рождается любовь!». Ой, страшные стихи, хорошие!
А потом — замечательная, конечно, статья Богомолова о стихотворении «Конец второго тома», где он впервые расшифровал его как сон. Хотя, по-моему, это на поверхности лежит, но это на поверхности лежит после того, как Богомолов расшифровал. Блестящая тоже вещь! Нет, Кузмин умеет сделать страшно.
И потом, знаете, у него есть какая-то удивительно интимная, уютная, домашняя человечная интонация. Я помню, что среди многочисленных паролей, которые мы с Лукьяновой друг другу предъявляли в первые дни общения, серьёзную роль играло стихотворение: «А мы, как Меншиков в Берёзове, читаем Библию и ждём». Что-то там «…пальцы треснули и развалились башмаки». «Декабрь морозит в небе розовом», — по-моему, так, да?
А потом — недооценённая тема… Александр Александров, Царствие ему небесное, собирался её подробно развить в своей незаконченной биографии Кузмина. Недоразвитая, недоупомянутая тема — это кузминские влияния на Ахматову. В своих комментариях к этой рукописи, которая лежит в основе книги Чертанова об Ахматовой, мы подробно эту тему, конечно, разовьём, потому что, что бы там ни говорили, но поэтика Кузмина повлияла на Ахматову, я думаю, больше, чем поэтика Анненского, «Кипарисового ларца».