«Для меня совершенно очевидно, что нашей нынешней власти не нужны наука, образование и культура. Но мне непонятно, чем это вызвано».
Это вызвано, понимаете, более сложными вещами, не просто желанием управлять. Это вызвано ощущением иссякания России и мыслью, что надо удержать её хоть такой, мыслью, что единственное спасение России — это консервация. Ну, представьте себе, что перед вами лежит тяжёлый больной. Вы думаете, что он не перенесёт операции, и любая попытка как-то улучшить его состояние — она катастрофична. «Давайте его усыпим — авось обойдётся». Ну, это описано у Эдгара По в рассказе «Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром»: когда мистера Вальдемара разморозили, он превратился в жижу, в кашицу, разложился у них под руками. Не люблю этот рассказ, но очень люблю при этом. Он такой грубый, страшный, очень точный текст.
«Будет ли завтра «Колба»?» Будет обязательно. Как же без «Колбы»?
«В чём, по-вашему, основной смысл произведений, где нет хеппи-энда? И в каком возрасте надо начинать знакомить с ними детей?»
Понимаете, я не люблю текстов, где есть хеппи-энд, и не люблю текстов, где есть sad end, депрессивный энд. Мне нравится такой энд, который оставляет читателя в лёгком недоумении. Мой любимый финал — это финал рассказа Нины Катерли «Зелье». Я часто вспоминаю этого автора именно сейчас, потому что перечитывал только что «Коллекцию доктора Эмиля» и «Зелье» — два лучших фантастических рассказа семидесятых годов. Перечитайте «Зелье». Вот это тот финал, который я люблю: лопнувшая струна, оборванная мелодия, непонятно, что будет — и вы остаётесь в таком звучащем пространстве, очень мощном!
Ну, давайте теперь поговорим про Окуджаву, про его прозу.
Проза Окуджавы писалась совсем отдельным, совсем другим участком мозга, не тем, что песни, но управляема она, как и лучшие его стихи, музыкальными законами. Окуджава любил музыку, понимал её и, может быть, лучше других чувствовал, как сделать музыку в прозе, по-горенштейновски понимал, что главное в прозе — это ритм. Поэтому его романы — это такие многочастные музыкальные сочинения. Многих смущало их многословие, их кажущаяся вяловатость, но это на самом деле необходимо, потому что Окуджаве нужно в прозе большое лирическое пространство.
Рассказы его — блистательные рассказы, но это совершенно другой жанр. Лучшие его рассказы — это, конечно, «Девушка моей мечты» о том, как он встречал мать из лагеря, это «Уроки музыки» о том… Кстати, музыка и здесь очень неслучайная вещь, ведь это уроки постижения музыкального смысла собственной судьбы, хотя речь идёт о шагистике в карантине, о первых месяцах его военной службы, о первых даже неделях, когда его сержант называет Акаджав, не в силах выговорить его фамилию. Но рассказы, чаще всего автобиографические и самоиронические, он их называл «литературными автобиографическими анекдотами», даже иногда трагическими, но всё-таки это другой жанр.
Настоящая проза Окуджавы — это масштабные стилизованные исторические повествования, которые до сих пор, мне кажется, не вполне прочитаны, потому что они образуют единый текст его в достаточной степени имплицитных, скрытых, не для всех, уж точно не для непосвящённых, размышлений о судьбах России. В этом смысле самый эзотерический, самый зашифрованный его роман — это «Свидание с Бонапартом», о котором я хотел бы поговорить особо.
«Путешествие дилетантов» — роман, который обрёл колоссальную славу. Я помню, что эту книгу было совершенно невозможно достать. И до сих пор у меня срабатывает рефлекс: везде, когда я вижу, что она продаётся, я её покупаю, мимо такого дефицита я пройти не могу. Потом дарю кому-нибудь. У меня есть купленное честно на Арбате том же издание 1979 года, по-моему, или 1981-го, не помню сейчас — ну, серый том большой, где оба тома.
Так вот, «Путешествие дилетантов» — роман, популярность которого Окуджаву раздражала. Он говорил: «Эту книгу больше всего любят, потому что там любовная линия», а «Свидание» гораздо более серьёзная книга». Я согласен. Но «Путешествие дилетантов» — оно очаровательно не только потому, что там есть светлый, прекрасный, неотразимо привлекательный образ Лавинии Ладимировской, списанной с Лавинии Жадимировской очень точно. Это образ, конечно, восходящий не столько к историческому прототипу… Там абсолютно точное описание и внешности, и характера Ольги Владимировны. Все, кто знают этот нелёгкий характер (привет вам, Ольга Владимировна!), все поймут, где там она. Конечно, это Оля. И не зря книга посвящена Оле.