И конечно, для Окуджавы патологична, ненормальна ситуация, когда война оказывается для нации единственной точкой сборки, а стоит на секунду это противостояние ослабить — и все опять начинают друг друга сажать, арестовывать, губить. И роман неслучайно посвящён памяти отца, потому что отец Окуджавы был носителем как раз этих благородных мечтаний о переделке мира, а погиб он от этой самой консервации, от реакции, от мести, вот от этого страшного реванша традиций. И для Окуджавы его судьба — это во многом судьба Титуса, опочининского племянника, потому что все эти светлые иллюзии о реформах кончаются в России очередным припадком внешней агрессии или внутренней агрессии, но всегда попыткой архаизации.
Конечно, свидание с Бонапартом — это точка проверки для нации. Но горе нации, если она может собраться только против Бонапарта, а после вот этого нашествия, как в третьей части и происходит, все немедленно начинают искать виноватых. Птенцы свободы, птенцы победы 1812 года оказываются внутренними врагами. Вот об этом написано «Свидание с Бонапартом». И это, наверное, один из величайших романов XX века.
И конечно, нельзя не вспомнить «Будь здоров, школяр!», но его вы помните и так, одна из лучших советских повестей о войне. И «Фронт приходит к нам». И, конечно, «Стомоксис» [«Промоксис»]. Об остальном мы поговорим через неделю. Пока!
13 января 2017 года
(Варлам Шаламов)
― Доброй ночи, дорогие друзья! Дмитрий Быков с вами в студии. Мы сегодня перед двумя примерно программами, которые пройдут по Skype из Штатов, встречаемся живьём. Потом два раза будем разговаривать оттуда, а потом опять отсюда. Ближайшие какие-то концерты, во всяком случае те, которые в Штатах пройдут и про которые я помню: 14-го в Бруклинской библиотеке; 16-го, насколько я помню, в Миннеаполисе, хотя я могу путать; 22-го в Бостоне; 24-го в Кливленде; 28-го в Чикаго. Вот приблизительно так мы будем читать книжку «А если нет» и немножко про неё рассказывать. Будет пара лекций в разных университетах. Их я не анонсирую, потому что это для аудиторий студенческих. Но надеюсь, что если захотите, волшебное слово «Alone» или «Single» вам теоретически должно помочь.
Лекция сегодня, я надеюсь, будет, если не поступит более интересных заявок… Как и обещал я, мы поговорим о Шаламове, потому что я так подчитал тексты. И некоторые, мне кажется, довольно любопытные аспекты шаламовского творчества мы с вами можем применительно к текущей реальности осветить. Действительно, не так уж много изменилось в России, к сожалению, и Шаламов остаётся невероятно актуальным писателем. Это самое печальное. То, что он остаётся актуальным и вызывает живой интерес — это доказывается двумя десятками просьб (если не больше) поговорить о нём прицельно.
Пока отвечаем на форумные вопросы. Любопытно, что в этот раз вопросы на форуме, что ли, более такого теоретического и литературного характера, а всё, что в письмах, скорее касается литературы в прикладном её значении и чистой психологии. Я, конечно, никакой психолог, но в людях немножко, как мне кажется, понимаю (может быть, благодаря литературе отчасти) и попробую, что могу, посоветовать.
«Прочитал дневник Александра Гладкова за 1972 год. Он пишет, что террор был в тридцатые годы задуман Сталиным как «государственный переворот сверху с сохранением прежней обрядности и фразеологии» и что гибель Мейерхольда была не случайна. Чем был опасен власти Мейерхольд?»
Андрей, во-первых, это не только Гладков так полагал. О том, что этот «переворот сверху при сохранении прежней обрядности» был задуман Сталиным, писал ещё его секретарь Борис Бажанов. Многие — Авторханов, Джилас — многие говорили о том, что это именно номенклатурный переворот сверху. То, что это чисто сталинский переворот — не думаю, потому что такой период заморозка во всех этапах русской истории случался. В конце концов, Анна Иоанновна тоже позиционировала себя как наследница Петра — и при всём формальном сохранении Петровских идей и лозунгов, и даже при сохранении, как это казалось, европеизации России происходила бироновщина, то есть явление прямо противоположного по вектору духа и свойства. Поэтому всякий период заморозка характеризуется именно отказом от прежних методов и целей при всём сохранении фразеологии и формальных признаков неизменного курса.