В русской литературе есть такой устойчивый штамп… Есть он, впрочем, и в европейской — возьмите незаконченную «Святую блудницу» Уайльда. Он восходит, конечно, к Библии. Вот этот штамп насчёт святой проститутки, насчёт женщины, которая переступила через себя, раздаёт себя, которая в каком-то смысле достигает святости. Этот штамп, мне кажется, не имеет под собой никаких оснований, он представляется мне крайне вредным. И это извращение Евангелия, а не понимание Евангелия. Потому что то, что Мария Магдалина была блудницей — ну, это не определяющая черта её натуры, видите ли, и скорее это трагическая случайность её биографии.
Мне вот кажется, например, что замечательная мысль о том, что Христос пришёл к униженным, к последним («А туда, где разбойник, мытарь и блудница крикнут: «Вставай!», — помните, у Николая Гумилёва), — эта мысль, конечно, глубокая. Да, Христос пришёл действительно к отверженным — но не потому, что они отверженные, и не потому, что он выше всего отверженных ценит, а потому, что они единственные, кто могут его услышать. Они больше в силу разных причин — в силу своего одиночества, в силу своей трагической отторженности от большинства — они больше открыты его учению. Но они знают, как солоно быть последним, поэтому они могут понять его сострадание и его проповедь. Но он пришёл их утешать, а вовсе не их прославлять. И то, что Мария Магдалина была блудницей — это, конечно, трагическая особенность её биографии и личности, но никак не её заслуга.
А в русской литературе, к сожалению, есть (и у Горького особенно) такая слабость — обязательно видеть в отверженных людей нового типа, которые не отвергнуты этим обществом, а сами его отвергли, видеть революционеров и суперменов, сверхчеловеков в босяках, например, как у Горького, видеть в проститутках носительниц особой святости. Любой, кто хоть раз в жизни общался (необязательно как клиент, а может быть, просто как журналист) с женщинами этой профессии, примерно знает меру их цинизма.
Поэтому я бы не удержался от морального осуждения. Больше вам скажу — я бы, скорее всего, не стал писать о них. Мне очень большой ошибкой, очень большим заблуждением представляется то, что в повести Кунина «Интердевочка» (может быть, в фильме это не так было наглядно благодаря Яковлевой) из этой героини сделана такая супервумен, которая именно в силу своей профессии обладает многими и бойцовскими, и нравственными качествами, может и ударить замечательно, и защитить свою мать-учительницу, и при этом способна к любви, и при этом горячая патриотка. Я никогда в интердевочках, к сожалению, идеала не вижу. И вообще промискуитет, частая смена партнёров, особенно когда это делается корыстно, — это меня очень сильно отвращает. Ну, вот такой я традиционный человек, такой я вот ботаник. И ничего с этим не поделаешь. Ну, просто опыт моего общения говорит о том, что, к сожалению, слишком небрежное отношение к таким простым консервативным вещам ведёт к усыханию, очерствению души.
Вот меня тут спрашивают, как я отношусь к термину «post-truth», «постправда» Я объясню подробно, как я к нему отношусь. Мне кажется, все эти «пост» — постмодерн, постмораль, постиндустрия, — мне кажется, что всё это антимораль, антимодерн и антииндустрия. Вот мне кажется, что постправда — это ложь. Вот и всё.
«Как оцениваете творчество Алексея Иванова в жанре фантастики?»
Очень положительно. Мне кажется, что «Земля-Сортировочная» — это очень остроумно придуманная вещь. Там замечательные совершенно тексты вот этого мальчика, полуграмотные, о теории литературы, очень смешные. И сама идея, что карта пригородных поездов может быть картой звёздного неба, картой галактики — идея, немножко восходящая, как мне кажется… и сама атмосфера восходит, конечно, к Миреру, к «Дому Скитальцев». Александр Исаакович Мирер был прекрасный писатель, мой старший друг и учитель в каком-то смысле. Многие называли его своим учителем: и Успенский с Лазарчуком, и Валерий Генкин. Для многих из нас Мирер был кумиром, «кумирером». И очень хорошо, конечно, и очень изящно Иванов его пародирует, и очень уважительно. Так что молодого Иванова, Иванова-фантаста я ценю чрезвычайно высоко.
«Хотелось бы узнать ваше мнение о шумном скандале вокруг российского ПЕН-центра. Не изжила ли себя такая форма сообществ, как ПЕН-центр или Союз писателей?»