Дело в том, что, понимаете, когда Достоевский берётся изображать здоровых людей — они у него получаются какими-то удивительно самодовольными. И вот Аглая… Правильный каламбур у Валерия Попова — наглая Аглая. Аглая какая-то наглая, ничего не поделаешь. В ней есть какая-то… в её душевном здоровье есть какая-то душевная глухота. И даже прелестный эпизод с ежом — он всё равно какой-то искусственный, какая-то искусственная детскость. Вот насколько Наташа Ростова у Толстого здорова, например, настолько девушки Достоевского — даже самые здоровые — больны. Вот за кого бы он ни брался, у него всё равно получается Лиза Хохлакова, ничего не сделаешь, или Неточка Незванова. Не очень я люблю «Идиота», ничего не поделаешь, хотя есть в этом романе гениальные слова. И о русских либералах там очень убедительно. Правда, он имеет в виду, конечно, не либералов, а таких поверхностных фанфаронов из 1850-х годов, но это очень интересно всё равно.
«Не кажется ли вам, что следующим этапом эволюции демократической процедуры будет получение права на выбор? Чтобы иметь возможность голосовать, гражданин должен будет пройти образовательный курс».
Ну, знаете, это не мне, это Юлии Латыниной так кажется, да и ещё нескольким людям, очень убедительно это доказывающим. Это либертарианство — уверенность в том, что голосовать имеют право не все, а только люди со специальным образовательным цензом. А отсюда ещё всего один шаг до людей с особыми убеждениями: вот такие имеют право голосовать, а такие — нет.
Я абсолютно убеждён, что избирательное право должно быть всеобщим, равным и тайным, потому что, видите ли, я продолжаю стоять на классическом представлении о том, что всякий народ заслуживает своего правительства и своей участи. Если большинство голосует так — да, значит, большинство должно голосовать так. Ну а те, кто не согласен, должны просвещать это большинство, или уезжать, или влиять на это большинство более или менее революционными методами. То есть в любом случае для меня зеркалом общества является власть.
А думать, что есть какое-то особое общество, которое достойно голосовать или не достойно, — отсюда один шаг до рестрикции, до совершенно бессмысленных ограничений: «а вот пусть голосуют только белые», «а пусть голосуют только умные» или «а пусть голосуют только коренные русские, которые могут предъявить не менее семи поколений нашенских коренных русачков, которые знают правдотку». Вот все эти стилизации мне представляются абсолютно бессмысленными. И тем более, что общество постольку интересно и постольку жизнеспособно, поскольку оно пестро, понимаете.
«Ардов, — тут про него сказана гадость, — разжевав для православной паствы всю многослойность всех священных текстов, вломился в область литературы и наехал на Чернышевского, заявив, что «Что делать?» не имеет художественных достоинств. Каковы должны быть достоинства у произведения, чтобы его можно было назвать произведением искусства? Пожалуйста, поподробнее про «Что делать?».
Ну, видите ли, «Что делать?» — это текст, о котором каждый имеет право высказываться в меру своего вкуса. Я очень люблю Михаила Викторовича Ардова. Это один из наиболее уважаемых мною мемуаристов, замечательный, по-моему, священник, просто по нравственным своим качествам, насколько я могу об этом судить. О ересях, об отношении его к РПЦ, о том, насколько законно он получил своё священство, — это давайте… Все эти сложности хиротонии и прочих внутренних дел обсуждают люди, которые действительно принадлежат к Церкви, причём именно к иерархам. Я могу об Ардове судить как о писателе и критике. Писатель он хороший.
Что касается «Что делать?». Я довольно много писал об этой книге. «Что делать?» — это такой русский «Код да Винчи», очень зашифрованное произведение, очень эзотеричное, закрытое. И конечно, подробный его анализ впереди. Я говорил о том, что там есть огромные цифровые вставки, цифры, которые совершенно не мотивированы и не нужны, которые, безусловно, являются какой-то шифровкой Чернышевского. Мы многого не знаем и о его связях, и о его шифрах, и о действительных его контактах с Лондоном и так далее. Но одно мы знаем точно: художественное произведение следует судить по тем законам, которые признаёт над собой автор.
Чернышевского не интересовала в данном случае художественность. Чернышевского интересовала провокативность. Как роман-провокация — жёсткий, иронический, парадоксальный — «Что делать?» выполняет свою миссию: он заставляет думать. Кроме того, а что делать-то? Делать себя. Ответ абсолютно прямой. Единственная революционная деятельность, которую одобряет и к которой призывает Чернышевский, направлена на самовоспитание. И конспиративный, конспирологический кружок — вроде того, к которому принадлежит Рахметов, — это всего лишь оптимальная среда для такого самовоспитания.