Мне очень опасной представляется эта тенденция. Да, конечно, в Киеве хватает своих идиотов, это совершенно очевидно. Более того, революция — она далеко не всегда способствует уменьшению их количества. Очень часто их становится значительно больше, потому что любая вертикальная мобильность приводит к тому… Это Вера Хитилова замечательно сказала: «Любая вертикальная мобильность приводит к тому, что на поверхности прежде всего появляются пена и говно». Да, я помню, как я у неё в Москве на Московском кинофестивале брал интервью. Вот тогда она это и сказала, что всплывает первым. И в любой революции это всплывает первым. Об этом она сняла замечательную картину «Наследство».
Так что есть у меня серьёзные подозрения, что перемены, которые назрели, они не всегда будут к лучшему — и у украинских наших соседей тоже. Всегда приятно сказать вот этим людям, которые уже привыкли к некоторой своей непогрешимости на фоне России, приятно им сказать, что у них может быть и свой идиотизм. Приятно быть объективным. Это не отменяет моего уважения к Майдану и к моим друзьям, которые ходили на Майдан. Но зачем же вы берёте и сразу запрещаете? Запретительство — это же такая пошлость! Понимаете? Вот в чём дело.
Поэтому оправдывать войну и любые свои глупости люди будут ещё долго. И поэтому главный страх мой — не то, что оппозиция не сможет сплотиться. Она сплотится. Не волнуйтесь вы, Наташа, за неё. И остальные не волнуйтесь. Когда надо, все прекрасно сплачиваются. Проблема в другом — как только она сплотится, немедленно у нас опять что-нибудь будет присоединяться. Я, кстати, недавно, грех сказать, написал про Аллу Пугачёву, что Алла Пугачёва — это такой доступный нам образ Родины. И вот вроде сейчас все стали опять ею недовольны. Подождите, сейчас она ещё кого-нибудь к себе присоединит, кого-нибудь помоложе Галкина — и мы опять закричим: «Он наш!» И это будет, конечно, не очень приятно.
«Родился и живу в доме у Львиного мостика, где квартировал и скончался Вагинов. Как вы относитесь к его творчеству? Из-за ранней смерти другие его заслонили».
Нет, не заслонили. Конечно, Вагинов оставался, во всяком случае для знатоков, одним из самых влиятельных писателей Ленинграда. Это касается прежде всего его прозы. Стихи, мне кажется, были замечательные, выдающиеся, особенно… Ну, что там осталось? Остался сборник «Опыты соединения слов посредством ритма», но были и поздние стихи превосходные. Конечно, Вагинов — это прежде всего «Козлиная песнь», единственный роман, который успели издать в эпоху относительной свободы книгоиздания, книгопечатания. Потом уже — «Гарпагониана», «Бамбочада». Они, кстати, не так совершенны. «Гарпагониана», насколько я помню, не дописана. Он, конечно, далеко не полностью успел реализоваться. Его туберкулёз сожрал очень рано.
Понимаете, вот два поэта, мне кажется, двадцатых годов, они работали в сходном направлении, расшатывая ритм, комбинируя удивительным образом приёмы обэриутские, классицизм, футуризм, авангард. Мне кажется, что Игорь Юрков в Киеве… Я очень горжусь, что поспособствовал изданию его посмертному, хотя и при жизни он успел книжку издать. Николай Ушаков, его ученик, его обессмертил, написал о нём. И Вагинов. Вот это два близких поэта. И если вы ещё не читали Юркова и при этом любите Вагинова, то это, безусловно, ваш автор, это самое оно. А проза Вагинова всегда оставалась очень популярной, влиятельной и сформировала во многом петербургский гротеск 60–70-х годов.
Вернёмся через три минуты.
НОВОСТИ
― Продолжаем разговор. Перехожу я постепенно к вопросам из писем, очень увлекательным, но немножко ещё на форумах есть разные весёлые штуки.
Вот любимый и постоянный слушатель, Саша из Донецка… из Славянска, большой вопрос: «Как вы относитесь к творчеству Вампилова? Чем берёт и не отпускает Вампилов — словесно объяснить сложно».
Саша, сложно. Сейчас попробуем. Смотрите… Я понимаю, конечно, что мы не объемлем в наших лекциях ни одного вопроса целиком, это наш такой модус, но мы пытаемся всё-таки какие-то пролегомены к будущим серьёзным исследованиям наметить. Я недавно, когда у меня был цикл лекций для детей очередной, «Три странных пьесы» («Гроза», «Вишнёвый сад», «На дне»), я пытался самому себе, как я всегда это делаю, объяснить, почему та или иная вещь просится в пьесу, почему один сюжет просится в эпический роман, а другой — в пьесу. Я нашёл, что только две разновидности сюжетов требуют драматургии.