«Какие ещё пары интересны вам для цикла лекций? Мережковский — Гиппиус? Пастернак — Ивинская?»
Мне больше всего, наверное, интересна была бы пара Олеша — Суок. Ну, впоследствии Шкловский — Суок. Я, может быть, сделаю. Мережковский и Гиппиус, понимаете, они как пара неинтересны, и даже как треугольник неинтересны, когда там Философов появляется. Они интересны как мыслители. А вот ничего такого, как, скажем, в судьбе Надежды Яковлевны и Осипа Эмильевича, там нет. Правда, в браке Мандельштама и Хазиной был, по крайней мере, один внешний элемент очень важный — это страх, ужас, который их сплотил. А вначале это была обычная, довольно свободная пара двадцатых годов. А вот такая абсолютная сплочённость, как вот эти немецкие знаменитые Мекленбургские [Магдебургские] полушария, она возникает только, когда внешняя сила с такой страстью, с таким ужасом давит. У Мережковских такого опыта не было, ничего не поделаешь.
«Грузинская поэзия нравится ли вам в переводах?»
Вы знаете, великие лирики, как, например, Галактион Табидзе, они в принципе непереводимы. И я не очень знаю, кто переводим, потому что такие блистательные поэты, как Леонидзе, как Гаприндашвили… Ну, вот пытался Пастернак очень многих из них переводить. Ну, видите, к сожалению, даже у Пастернака это перевод всё-таки… Как сказать? Это пересказ, пересказ сюжета. При том, что из Валериана Гаприндашвили у него есть перевод такой изумительный… Это же его, по-моему: «Море мечтает о чем-нибудь махоньком, // Вроде как сделаться птичкой колибри», — если я не путаю. Это пленительная вещь совершенно! Но всё равно Пастернак пересказывает. А как можно Галактиона переводить, я вообще не понимаю.
Мне кажется, единственный более или менее переведённый грузинский автор… Ну, помимо Руставели, который имеет прекрасные переводы и Заболоцкого, и другие пересказы очень качественные. Но единственный поэт, более или менее переведённый, — это Николоз Бараташвили. Благодаря тому опять же, что Пастернак тогда переживал, понимаете, какой-то невероятный духовный подъём. Он писал тогда «Доктора», начал, и начал стихи из «Доктора». И он весь корпус Бараташвили, все тексты перевёл за три месяца. На этом он исписал себе правую руку, у него сухожилие повредилось, и нажил конъюнктивит. То есть и глаза, и руки — всё, что нужно писателю — у него в этот момент практически отказало. Но за три месяца он на невероятном душевном подъёме сделал вот эти гениальные переводы, из которых потом, кстати, образовались его собственные стихи с короткой строкой. И я думаю, что благодаря переводам из Бараташвили и из «Фауста» мы получили потрясающую пластичность формы в «Докторе Живаго», в стихах из «Доктора Живаго».
Вот переводы из Бараташвили действительно у него гениальные, а особенно… Не самый знаменитый, как вы понимаете, не «Синий цвет», а, конечно, «Екатерине, когда она пела под аккомпанемент фортепьяно»:
Струны рояля
Сопровождали
Наперерыв,
Словно хрустальный,
Плавный, печальный
Речитатив.
Вот это: «Силою всею // Муки моей». Ну, гениальный перевод, невероятный!
Я знаю от многих своих грузинских друзей, что грузинский стих в принципе непереводим, и там совершенно другая система слогов и другая система… Ну, больше всего, например, шаири, которыми я немножко тоже баловался в последней книжке. Он похож на русский восьмистопный хорей, но всё равно ничего общего. «Мерани» в принципе непереводимые стихи. Мне кажется, что лучший перевод «Мерани» выполнил даже не Пастернак, а Юрий Грунин, замечательный поэт. Ну, трудно мне судить. В любом случае эти попытки для русской поэзии были необычайно плодотворны, и плодотворны в первую очередь потому, что развивают, расширяют её собственный арсенал.
«Как можно симпатизировать Писареву, восторгаться им, а относиться к Татьяне по Белинскому?»
Да не отношусь я к ней по Белинскому! Слушайте, просто я считаю Онегина ничтожеством (по Писареву, да), но то, что влюбиться можно и в ничтожество — это совершенно естественная вещь. Это Белинский вслед за Пушкиным искренне не понимает, как это Софья умная может быть влюблена в Молчалина, а не в Чацкого, и как это умный Чацкий может этого не понимать. Да умный человек — он вообще не обязан быть, понимаете, душеведом. И более того, умный человек в любви очень часто дурак. А если он даже и не дурак в любви, то, простите, он не может контролировать свои чувства. Если бы умные всегда влюблялись в умных, о какой естественный отбор тут бы пошёл! А умные очень часто влюбляются в идиоток, и наоборот. И более того, такой персонаж, как Татьяна, он в некотором смысле обречён влюбиться в Онегина, потому что в ней есть вся полнота внутренней жизни, а в нём — вся пустота; и они прекрасно дополняют друг друга.