И Крист понимает — он на секунду заподозрил в другом что-то человеческое. Он там с умилением даже думает об этом бригадире, думает: «Наверное, он читает. Вот он сидит и читает книгу. Наверное, он знает слово «Эйнштейн». А он не знает. И главное, что он вообще не знает никаких слов. Он человек, абсолютно выгоревший изнутри, и ничего святого для него нет. Для него Крист — артист лопаты, не более чем. И Крист засыпает с разбитым лицом, проклиная себя за миг доверчивости. Вот человек — он несовершенен в той степени, в которой он готов верить в человеческое. Это его ослабляет, и это отвратительно.
Второй очень серьёзный принцип Шаламова: не следует думать, что народ и интеллигенция в чём-то друг перед другом виноваты; более того — интеллигентское чувство вины надо истреблять, потому что никакого на самом деле комплекса вины перед большинством у меньшинства быть не должно. Во-первых, меньшинство, как правило, лучше. Во всяком случае интеллигенция — это лучшая и передовая часть народа. А во-вторых, она не только ни в чём не виновата, а она этому народу ничего не должна, потому что стать интеллигентом — это свободный выбор каждого.
Шаламов издевается, конечно над неприспособленностью интеллигента. Один из его героев назидательно говорит: «Каждый интеллигентный человек должен уметь править двуручную пилу». Это глубокая мысль и справедливая. Но безусловно, интеллигенция, хотя она и смешна, и неловка, и очень часто слаба, но она ни перед кем не виновата. Действительно, хороша она или плоха, но она — результат своего личного выбора, своего преображения.
Третий пункт Шаламова, наиболее роднящий его, пожалуй, с Горьким, с марксистами вообще, с людьми двадцатых годов (а Шаламов, безусловно, человек двадцатых годов): физических труд — проклятие человека. Надо было очень большой путь пройти от Энгельса, например, который утверждал, что именно физический труд и создал человека, пройти большой путь вот этого подневольного, унизительного, монотонного физического труда, в котором нет ничего творческого и ничего человеческого, чтобы осознать работу как проклятие, как первородный грех, как наследие первородного греха.
Для Шаламова никакая работа не является оправданием жизни, скажем так. В этом смысле он наследует, конечно, наиболее радикальным идеям Льва Толстого. Толстой в оные времена, разбирая роман Золя «Труд», писал: «На Западе, в Европе многие люди считают, что трудом они спасают свою душу. На самом деле трудом они отвлекаются от спасения своей души. Это не оправдание. Человек работой глушит свой дух». Это лишний раз доказывает, что Толстой пахал не ради спасения души, а для физических упражнений. Действительно, работой можно оглушить себя, но не нужно делать вид, что от работы становишься хорошим человеком. Это не так. И Шаламов доказывает: труд — это проклятие, труд — это первородный грех, труд — это на самом деле способ воздержания от жизни, отказа от неё. И поэтому многим трудоголикам Шаламов не нравится — он выбивает у них из-под ног почву.
Четвёртое правило Шаламова, очень принципиальное и связанное с третьим: не следует думать, что страдание может быть хоть в какой-то степени благотворно. Лагерь — это место извращения, болезни, это страшная болезнь человечества. И величайшим кощунством является думать, что хоть что-то в лагере может быть полезно, благотворно, человечно и так далее.
Вот это пункт его главного расхождения с Солженицыным. По мысли Шаламова, все, кто говорят о пользе страдания, просто недостаточно страдали, просто не страдали по-настоящему. Он уверен, что и у Солженицына лагерный опыт очень промежуточный и очень половинчатый, и значительную часть времени он провёл в этой так называемой шарашке — в условиях практически идеальных или, во всяком случае, очень далёких от настоящей лагерной жизни. Он считает, что Солженицын оправдывает в каком-то смысле себя, оправдывает свою жизнь разговорами о том, что выброшенные из его жизни восемь лет (а со ссылкой и больше) могли принести ему хоть какую-то пользу; нет, не могли.
И в этом смысле он смыкается, конечно, с Олегом Волковым, который тоже говорил, что лагерь — это погружение во тьму, и не надо там искать никаких благих просветов. Керсновская пишет об этом же в своём «Сколько стоит человек». То есть вообще это общая лагерная мысль. Только Солженицын и, может быть, иногда Марченко, и, может быть, в какой-то степени Делоне в своих лагерных текстах говорят: «Нет, всё-таки там были и настоящие люди, и там были какие-то просветы». Для Шаламова лагерный опыт — весь опыт растления только и ничего человеческого.