И вообще я должен сказать, что чем мы старше делаемся, тем больше мы от своих детей зависим, тем больше хотим в них видеть своё зеркало, своё продолжение. Я надеюсь, что во мне не будет никогда вот этого желания видеть в своих детях своё рабское повторение, рабское подражание мне. Я надеюсь, что без этого обойдётся. Хотя, безусловно, соблазн такой есть. Хочется, чтобы дети были на тебя похожи. Хочется, чтобы они были носителями твоих качеств человеческих. И вообще вот эта зависимость к старости, зависимость от своих биологических детей — она, конечно, трогательная, но что-то в ней есть униженное, унизительное. Я понимаю, конечно, но раньше надо было думать, грубо говоря.
А что касается детей, которые не хотят общаться с биологическими отцами. Я тоже это могу понять. Знаете, ведь быть сыном матери-одиночки — это, с одной стороны, очень хорошо и интересно, это замечательный вызов, а с другой стороны — не так-то это просто. Мне повезло, всё-таки дед был и мужское воспитание присутствовало. Но вообще трудно, конечно. Поэтому дети не особенно благодарны за своё одиночество.
«Мережковский в начале книги про Пушкина пишет, — ну, это не книга, это очерк, — что если бы русский народ «позволил» Пушкину пожить подольше и не допустил роковой дуэли, то Пушкин из фигуры национальной стал бы общемировой, как Шекспир, Гёте, Данте Алигьери и другие. Согласны?»
Нет, не согласен, потому что Байрон прожил те же 36 лет или 37 — и он фигурой общемировой тем не менее стал. И Пушкин ею стал. Проблема в том, что Россия — это очень специфическая страна. Здесь востребовано то, что здесь нужно, а оно не всегда бывает понятно в мире. И я говорил же, что только Тургенев по-настоящему понятен. Достоевского не понимают совершенно и приписывают ему бог весть что. Совсем не знают Лермонтова или знают недостаточно.
То есть русским не надо стремиться к такой всемирной роли. Россия — отдельный мир. Насколько это хорошо и насколько плохо? Не знаю. Это приводит к чрезвычайно интересным результатам. А когда нам удаётся на весь мир повлиять — как, например, Чехову с его драматургией, — я боюсь, что это тоже влияние очень поверхностно усвоенное, потому что драматургию чеховскую весь мир смотрит и ставит, а вот чеховскую прозу по-настоящему он не понимает. Достаточно прочесть, что писал о нём Моэм.
Вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Продолжаем разговор.
«Как вы относитесь к «Камо грядеши» Сенкевича и «Варавве» Лагерквиста? Подлинна ли христианская интонация в этих текстах? Если нет, то какие книги смогли лучше эту интонацию передать?»
«Камо грядеши» я не перечитывал с одиннадцати лет, а вот «Варавву» перечитал совсем недавно, потому что надо было мне пересмотреть как раз, перечитать сценарий Константина Лопушанского о Варавве. «Врата Иерусалима», кажется, он называется, хотя я сейчас точно не помню. И вот я в связи с этим перечитал Лагерквиста. Вот у Лопушанского, кстати сказать, сценарий гениальный. Вот кто бы дал ему деньги на эту картину?
А вот что касается Лагерквиста — да, мне очень нравится. Мне вообще очень нравится этот писатель. Он своего Нобеля заработал далеко не только скандинавским происхождением. Я, кстати, помню, что Лагерквиста я впервые прочёл в армии по совету армейского своего друга Серёжи Васильева, потому что «Варавва» был в нашей армейской библиотеке парадоксально невероятным образом в этой серии «Мастера зарубежной прозы». Там же были, по-моему, «Карлик» и «Палач». И на меня очень сильное впечатление это произвело. Может быть, «Варавву» позже, не уверен. Но в любом случае, да, это глубоко христианское произведение, по-моему. И вообще почему-то вот эту жаркую иудейскую историю на севере, в Скандинавии, среди такой же суровой природы, только с обратным знаком, понимали очень глубоко. И Ибсен глубоко понимал, и Лагерквист, и Лагерлёф Сельма — все они очень чувствовали интонацию христианства. За Стриндберга не поручусь, кстати.
Так вот, мне кажется, что если брать другие тексты, в которых уловлена атмосфера христианства, я бы рискнул назвать Франса с его рассказом «Прокуратор Иудеи». Это новелла, по-франсовски такая циничная, по-франсовски бесконечно грустная. Понимаете… А вы её, наверное, читали, она очень известная. Я пересказывать не буду. Но что мне в ней важно?