«В чём особенности стиля и языка Стругацких?»
Мне представляется, что в стремительности фабулы, в яркости речевых характеристик. И самое главное — понимаете, Стругацкие в личном общении (они же вдвоём общались, писали) разгоняли свою мысль в этом диалоге до такой скорости, что становилось видно будущее, и поэтому это очень динамичная проза, очень стремительная. Я вот сейчас перечитал «Малыша», потому что много просят поговорить об этой повести, а я её как-то тоже с восемнадцати лет не перечитывал, она была на периферии моего сознания. Ребята, как же это интересно! Как они умеют делать увлекательно и страшно! Пожалуй, отличительная черта стиля Стругацких — это засасывающая воронка повествования, его безумная увлекательность. Вас крутит там, как в этой горке «Тобогган», которая есть в аквапарке, и вы вылетаете оттуда на бешеной скорости! А потом ещё долго думаете, что это было.
Вот крайне интересный вопрос от крайне интересного автора spinal_hamlet: «Как вы считаете, какое место в классификации абсолютного зла, с которым суждено столкнуться человечеству, занимает терроризм? Является ли идеология безумного всеуничтожения свидетельством изолированной духовной инволюции сознания? И как следует рассматривать террориста в отношении христианской концепции — как слепую силу, которую нужно уничтожить, или как субъект, который можно перевоспитать?»
Понимаете, про инволюцию-то здесь можно говорить, мне кажется, только применительно к терроризму религиозному и современному. Вот у меня был большой спор с одним довольно высоким чином в иерархии тогдашней России, интервью я с ним делал. К сожалению, из интервью это выпало (по его инициативе). Он говорит: «Бороться с терроризмом нам особенно трудно, потому что у нас слишком долго существовал культ вот этих мальчиков — таких, как Егор Сазонов или Каляев, или Савинков, — отважных убийц, которые героически швыряют себя в борьбу».
Действительно, я хотел бы, наверное, разграничить эти два явления, потому что террорист, который убивает, например… террористка, как это было, которая убивает генерала, приказавшего высечь политзаключённого, — это совсем не то же самое, что террорист, который взрывает или давит грузовиком толпу в курортном городе. В одном случае мстят конкретному человеку, который совершил безбожное деяние; в другом случае мстят невинно гуляющим по улице людям, которые для кого-то олицетворяют сытость и покой. Это принципиально разные мишени и принципиально разные стратегии поведения.
Конечно, когда террорист жертвует собой — это не всегда героизм. И более того, это не всегда хорошо. Иногда это омерзительно. И вот эта жертвенность эсеровских мальчиков и девочек — она тоже не вызывает у меня восторга. Это не те люди, с которыми я мог бы свободно разговаривать. И культ их, в частности у того же Андреева в «Рассказе о семи повешенных»… Ну, там он, конечно, не культ, там просто он говорит о бесчеловечности общества, которое заставляет вот это всё проделывать. Конечно, это отвращает меня скорее.
Но я не могу не сказать при этом, что всё-таки уравнять Перовскую, скажем, Кибальчича и организаторов 11 сентября, уравнять Сазонова или Савинкова и Азефа, уравнять, скажем, Александра Ульянова и грузовики вот эти, водителей грузовиков, которые давят людей на набережной в Ницце, я не могу. Есть градации. Тот террор, который происходит, вы правы, в результате инволюции совершенно закрытой системы, — это, конечно, страшный тупик развития человечества. А вот тот террор, который происходил в России, — это был страшный, какой-то болезненный извод русского сектантства с его такой же манией самоуничтожения, с самосжиганием, с самосожжением в скитах, когда «всё что угодно, но я не приму антихристову веру», как им казалось. То есть это вещи одной природы.
Я ненавижу это, безусловно. И я никого к этому, конечно… не то что призывать, более того — я постарался бы внушить отвращение к этому. Но надо разграничивать эти понятия. И если террориста, который желает любой ценой уничтожить счастливых людей, переубедить никак нельзя, то террориста, который верит в идеалы равенства, братства и справедливости, переубедить, наверное, можно. Вообще переубедить нельзя только человека корыстного, а человека идейного перевербовать. Другое дело, что, перевербовав его, вы «вместо пены на губах дьявола получите пену на губах ангела» — ну, будет всё то же самое (цитируя Померанца). Это будет так же слепо, мрачно, страшно убеждённый человек, только убеждённый в идеалах добра. Перевербовать-то можно, но вы психический склад его не измените. Но, к сожалению, святые — вообще люди довольно тоталитарного сознания.