Вот Саша из Донецка: «Господи, какая ерунда про русскоязычных писателей в Украине! От вас не ожидал. Вы отравлены московской атмосферой».
Саша, понимаете, ну пусть это вам кажется ерундой. Слава богу, если это вам кажется ерундой. Но я боюсь, что невозможно больше в нынешнем мире занимать третью позицию. Попытайтесь увидеть за этим мой ужас перед этим, потому что без третьей позиции мир невозможен. Ну, что поделать, если ситуацию загнали в войну? Я сам бы очень хотел, чтобы это было ерундой. Но я боюсь, что здесь неправы вы, а прав я, потому что худшее чаще всего оказывается правдой. Ещё раз говорю: дай Бог мне ошибаться. Понимаете, вы говорите: «Вы отравлены московской атмосферой». А вы в современной московской атмосфере можете найти позицию, которая не выглядела бы либо подлой, либо смешной, либо обречённой? Ведь происходит действительно выдавливание, и выдавливание необязательно из страны, но в нишу маргиналов или предателей происходит. И очень трудно здесь удержаться от каких-либо пессимистических прогнозов.
«Как сделать поэзию модной среди молодёжи?»
Поэзия очень модна среди молодёжи. Другое дело, что это не всегда хорошая поэзия, чаще всего это поэзия довольно посредственная. Ну а слишком модной она не должна быть. Тот же Окуджава говорил: «Когда поэзию слушают на стадионах — это свидетельствуют о неблагополучии в обществе».
«Булгаков в письме Шкловскому писал, что «театральный роман — сатира потрясающей силы, убивающая наповал». Почему Булгакову было нужно это срывание масок?»
Я не считаю, что она убивает наповал. И потом, понимаете, сатира потрясающей силы от человека, который в конце концов работал во МХАТе, сосуществовал с МХАТом, написал для него «Батум», она уже в известном смысле не такая уж и убийственная. Это тоже довольно двусмысленная ситуация. Но почему это сатира? Потому что Булгаков ненавидел всякого рода культы. Он писал для домашнего употребления, вымещал свою желчь. Мне кажется, что вообще то, что пишешь от обиды (как Пушкин написал «Онегина» от обиды на Раевского), оказывается очень часто гениальным произведением. Обида — это очень сильный стимул для художника.
«Начал читать «Щегла» Донны Тартт. Как-то тяжело заходит. Но ведь Пулитцеровская премия».
Знаете, мне «Щегол» тяжело давался именно потому, что это литература… Да, вот подсказал мне Плевако, спасибо. Юлия Кокошко. Да, Юлия Кокошко. Я говорю о том, что «Щегол» — это литература совершенно вне моего опыта. Она, может быть, и хорошая, но как-то она от меня бесконечно далека, поэтому она заходит тяжело. Вот когда я чувствую своё, своячину — вот там можно любить или не любить. Скажем, Джойс Кэрол Оутс — она не самая моя любимая писательница. Но я вот тут купил её книжку «Семь кошмаров», «Семь трагических историй»… ну, «Соломенная дева и семь трагических историй», и вот я её читаю с наслаждением, потому что её страхи и мои страхи, её комплексы и мои комплексы — и идёт поразительно легко.
А Донна Тартт — это что-то… Понимаете, «Щегол» — это книга, написанная правильно. Точно так же, как «Маленькая жизнь» Янагихары. Они могут быть увлекательными, но меня эти проблемы не трогают ни с какой стороны. И эти герои — они не мои. Это не значит, что я в жизни не сталкивался с проявлениями подлости, например, но просто, слава богу, это всё настолько мимо меня. Поэтому я и «Маленькую жизнь» читал с большущим внутренним отторжением.
«Есть ли у вас концепция фильма Висконти «Гибель богов»?»
Есть. А я не понимаю, какая там может быть… Андрей, а какая там может быть отдельная концепция особая? Там всё понятно. Связь сексуальных перверсий и фашизма совершенно очевидна. Проблема в ином — что и сексуальные перверсии, и фашизм являются следствием более глубокой болезни. И болезнь эта — безусловно, реакция на вызовы модерна. Весь этот фильм о реакции на вызовы модерна, о том, что можно отвечать на вызовы модерна иначе (творчеством, созиданием), а можно развратом, убийством, манипуляциями и так далее. Это фильм о болезнях XX века.
Я не буду подробно вдаваться в бессмысленные, по-моему, дискуссии о сексуальной природе насилия. Но мне кажется, важнее другое: в условиях несвободы одинаково перверсивным становится и секс, и семья, и социальное развитие. Это фильм о больном обществе, а вовсе не о том, что фашизм и гомосексуализм завязаны в роковой узел, и что Хельмут Бергер играет сверхчеловека. Не сверхчеловека он играет — вот в этом-то всё и дело. Это фильм о болезни общества, о роковой болезни нации, о страшной перверсии, которая овладела всеми. Это воля к наслаждению именно, воля к падению, воля к преступности, к аморализму, к бездне. Вот об этом и есть «Гибель богов». В этом и заключается гибель богов, а вовсе не в том, что Висконти первым связан фашизм с сексуальными перверсиями. Если бы это было так, Фасбиндер не называл бы эту картину величайшей в мире.