«Я всегда считал, что «Рычаги» Яшина — лубок самой чистой пробы».
Нет, ну какой же это лубок, что вы? «Рычаги» Яшина — это очень тонкая и, думаю, списанная с натуры картинка. Ведь люди же поразительно легко приобретают эти черты. Люди страшно внушаемые, страшно пластичные. Это самое страшное в человеческой психике — что «человек не вошка, ко всему привыкает».
«У Дюма три д’Артаньяна. Какой вам ближе?»
Второй. Я вообще всегда считал… Это тоже вечная полемика с матерью, что лучшая книга Дюма — ну, помимо «Королевы Марго», которую мы любим оба — это «Двадцать лет спустя». Мне кажется, что настоящий д’Артаньян — ещё храбрый, но уже хитрый — это д’Артаньян вот этот постаревший гасконец, сорокалетний… тридцатидевятилетний, в «Двадцати годах спустя». «Десять лет спустя» мне всегда было скучно читать, хотя там линия Бражелона очень интересная. Но мне безумно нравилось, как они пытались спасти Карла, вся история с Мордаунтом. Знаете, я с таким облегчением, с такой радостью всегда перечитывал «Двадцать лет спустя». Мне всегда было приятно думать… Бывало, делаешь уроки и помнишь: у меня есть «Двадцать лет спустя», и я сейчас буду это перечитывать. Когда о книге думаешь с радостью, она всегда… Это показатель её качества. Кстати говоря, как ни странно, такие же чувства вызывало у меня когда-то чтение «Отца Горио». Какие-то свобода и спокойствие исходили от этой книжки.
«Поделитесь мнением о Джонатане Франзене».
Знаете, с ним случилась ужасная вещь: он почувствовал себя обязанным рождать шедевры — и в результате «Свобода» получилась хуже, чем «Corrections», чем «Поправки», а «Purity», мне кажется, наивнее и как-то искусственнее, чем «Свобода». В «Свободе» ещё были проблемы серьёзные, интересные ходы, а «Purity» при том, что она хорошая книжка, она какая-то очень умозрительная. Я так и не понял, про что она написана в конечном итоге. В общем, не так мне это интересно.
Поэтому, мне кажется, писателю надо не бояться после сильной вещи написать слабую, после триумфа совершенно необязателен ему второй триумф. Писатель — он такое явление, которое дорого нам своей неровностью. Вот Дэвид Фостер Уоллес, например, не боялся написать сначала «Infinite Jest», а потом пятнадцать лет писать «Бледного короля» — совершенно другую книгу и, кстати говоря, настолько рискованную. Она могла бы оказаться полным провалом при публикации. То есть совершенство — оно необязательно. Как говорил Сальвадор Дали: «Не бойтесь совершенства. Вам его не достичь».
«Вы говорите, голливудский — средний уровень. А каковы примеры высокого уровня?»
Ну, Скорсезе, например. Ну, Линч. Ну, Линч-то независимый, а из настоящего Голливуда… Ну, подождите, вот сейчас выйдет «Молчание». Я как раз сейчас роман этот читаю, японский (в английском, естественно, переводе). Конечно, Скорсезе — это высокий уровень. Простите, а Коппола? Тоже высочайший уровень. Понимаете ли, даже я бы сказал, что Джексон — очень высокий уровень, потому что… Ну, если брать… То есть этот самый… Сейчас… Господи… Ну, «Властелина». Тоже я могу путать. «Властелин». Да, это уровень исключительно высокий. То есть я уже не говорю о том, что культура американского триллера, американского детектива — это чрезвычайно… Как бы сказать? Ну, в любом случае это показатель класса.
И поэтому разговоры о Голливуде как о «прибежище попсы» мне кажутся совершенно неактуальными. Просто в России этот жанр невозможен. А почему он невозможен — я не знаю. Наверное, по той же причине, по какой невозможен российский средний класс. Произведения высокого качества и массового спроса — это очень большая редкость. Поэтому мне кажется, что и «Калина красная» Шукшина — вот здесь как раз есть лубок, здесь есть мелодрама. Там гениальная сцена одна — это сцена в ресторане, «Народ для разврата собрался». А в остальном, мне кажется, что Шукшин — это как раз довольно слабое…
«Читали ли вы дискуссию Жадана и Медведчука?»
Я собираюсь её прочесть. Всё, что касается Жадана, мне очень интересно. Это человек чрезвычайно для меня важный.
«Спасибо за ваше высказывание о проблемах русскоязычной литературы в Украине. Вы абсолютно правы. В 2014 году после десяти лет жизни в Москве я, обуреваемый рвением о возрождении любимой Родины, вернулся в Киев. Был отвергнут, потерял всех старых друзей и ассоциируюсь у них с врагом. Ситуация напоминает вернувшихся из плена после Великой Отечественной».
Да! Вот это, понимаете… Вроде аналогия неверная и как бы по уровню своему стилистически неточная, но вы правильно всё сказали. Вот спасибо вам за поддержку. Хотя вы видите — мы с вами в меньшинстве. Ну, это пока.