«Прочитал высказывание Шкловского о Толстом: «Какой великий, обширный, иногда однообразно скучный человек. Бедная Софья Андреевна! Он был по утрам скучен».
Не бедная. Неправ был Шкловский. Именно поэтому, знаете, книга Шкловского о Толстом поражает меня такой, как бы сказать, однобокостью. Шкловский… Ну, чего мы все молимся на Шкловского? Да, он был гениальный, конечно, литературовед, он открыл закон движения маргинальных жанров в центр, а центральных на обочины. Он много чего открыл. Остранение придумал он, вернее — описал. Он написал замечательную книгу «Повести о прозе», где собраны лучшие его тексты. Но при всём при этом его книга о Льве Толстом очень половинчатая. И я думаю, что он Толстого не понимал, то есть… Ну, кто я такой, чтобы об этом судить? Но книга-то всё равно не шедевр. «Виктор Шкловский о Толстом написал солидный том. Хорошо, что этот том в свет не вышел при Толстом», — писал тогда Александр Иванов, в общем, довольно точно. Льву Николаевичу там было бы с чем поспорить. Мне кажется, что книга Туниманова и Зверева гораздо более увлекательная и интересная, хотя там формальный метод и не ночевал.
Что касается отношения к Толстому как к человеку скучному, как к мономану. Знаете, Софья Андреевна не любила бы его так, если бы он был скучным. Он не был скучным. Толстой сам о себе говорил: «Я не толстовец». Он постоянно предпринимал эскапады. Вспомните, Томас Манн о нём говорит: «Кого из европейских классиков можете вы себе представить, внезапно прыгающим на плечи собеседнику?» А за Толстым такое водилось. Действительно, Толстой — это гений поведения.
Ну да, наверное, он действительно в личной жизни бывал невыносим, потому что врачей не любил, не сочувствовал болеющим, говорил, что болезнь благотворна. И вообще у него с эмпатией дело обстояло сложно. Иногда сострадал, иногда вообще ничего не понимал. Мог своей дочери Саше сказать: «Как ты нехороша, как ты некрасива». И когда ему исповедовались, признавались в любви какие-то из девочек, он говорил: «Как вы милы и как вы гадки». Ну, это нормально, да? А кто-нибудь говорит за столом: «Такой-то — очень глуп». А он говорит: «Глупее тебя?» Да, он вёл себя странно, но он вёл себя по-своему гениально. Всегда он был очень интересен.
И самое главное… Понимаете, мы не видели Толстого живого на экране. Его способен воплотить конгениальный художник. Ну подождите, выйдет «Невечерняя» — вот вы увидите того Толстого, какого я себе представлял, потому что… Ну, я люблю эту картину за попадание точное в образ. Он был непредсказуемый, а женщины любят непредсказуемых. Вот в этот-то всё и дело.
«Доброго времени суток, — да, здравствуйте, дорогая Катя, очень приятно. — Аполитическая позиция автора или его мировоззрений. У Чуковского в «Высоком искусстве» есть мысль о том, что переводчик должен разделять убеждения переводимого. Мне показалось, что это верно. Вывод пришёл эмпирическим путём. Я искала перевод шиллеровской «Оды к радости» и вдруг поняла, что этот текст, который в оригинале вызывает у меня потоки слёз и совершенно не впечатляет в русском переводе… Пока не наткнулась на перевод Миримского. Он не столь точен, как у Левика, но зато конгруэнтен по духу».
Катя, вы правы. Нельзя переводить без любви. Вот есть несколько профессий, которые нельзя делать без любви к профессии, без любви к материалу. Вот педагог — скажем, он может не любить детей. Он не обязан любить их и умиляться ими, но он должен любить свою профессию, вот эту вечную «корриду» с классом, это «заклинание змей». Он может не любить, скажем, сам процесс перевода («О, восточные переводы, как болит от вас голова»), но он должен любить переводимого автора — как Тарковский любил Фирдоуси, он был близок ему. Точно так даже Липкин любил переводимых им авторов. Это необходимая вещь. Поэтому без любви можно делать всё, кроме литературы, педагогики и, как ни странно, секса.
Вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Ну вот, мы продолжаем разговор. Последняя четверть эфира. Простите ради бога, всё-таки на несколько ещё форумных вопросов я не могу не ответить, только что пришедших, потому что они интересные.
Alexalex: «Нет ли у вас ощущения, что «Дорога на Веллвилл» Бойла пародирует «Волшебную гору» Манна?»
Господи помилуй! Как это нет, когда я об этом первый написал? В своё время, кстати, рецензия Андрея Шемякина блестящая на эту картину Паркера по этому роману так и называлась — «Волшебная дыра». И именно потому… Ну, о чём там речь? Просто вместо туберкулёзного санатория взят кишечный. Конечно, Бойл… А я, так сказать, имею честь лично этого автора знать, даже с ним довольно подробно разговаривал как-то в родном его университете в Калифорнии. И потом видались мы на Франкфуртской книжной ярмарке. Он вообще писатель иронический и очень широко использующий европейский опыт. Каждый его роман в той или иной степени — это пародия. «Inner Circle» — это пародия тоже на несколько фрейдистских и модернистских романов начала века. Или, скажем, «Drop City» — это пародия на культуру хиппи, очень точная. Он такой, да, пересмешник — только не постмодернистский, а скорее он такой традиционалист, он почти викторианец. Но Корагессана Бойла я очень люблю и от души вам рекомендую.