«Лакшин считал, что знаменитый звонок Сталина Булгакову был обусловлен тем, что после самоубийства Маяковского (а до этого Есенина и Соболя) Сталину не хотелось доводить до крайности ещё и Булгакова. То есть Сталин, получается, не такой уж и кровавый?»
Знаете, конечно, Маяковский своим самоубийством, наверное, произвёл на Сталина некоторое впечатление, и поэтому Булгаков даже посвятил Маяковскому стихотворение, написанное в его манере, памяти его, хотя вообще-то стихов не писал. Но я думаю, что у Сталина были другие мотивации. Тогда же, кстати говоря, был отпущен Замятин без лишения гражданства. Понимаете, в чём дело? Сталин ненавидел «рапповцев», потому что это были люди с идеями, а «попутчиков» он любил, потому что это были люди уюта, люди империи, и им было… Вот эти предельно крайние начала знали друг о друге. Он не любил революционеров. Вот Маяковский был ему абсолютно чужд, органически, а с Пастернаком он вполне мог бы договориться, и даже пытался договориться.
«Вы часто упоминаете о литературной ценности Библии. Существует ли она объективно или «создаётся» читателем?»
Понимаете, если бы не существовала объективно, то религия бы не состоялась. Конечно, воскрешение Христа — это очень важный фактор, но надо ещё уметь об этом так написать, чтобы люди ухватились.
«Неужели у нас нет других оснований для понимания добра и зла?»
Есть, но дело в том, что… Роман, понимаете, главные наши основания для понимания добра и зла — они всё-таки эстетические. А Библия — это эстетический шедевр. Вот почему она победила.
«Арбенин у Лермонтова — это демонический герой?»
Да, конечно. Просто Арбенин у Лермонтова — это такая, как мне кажется, проекция собственной прежде времени состарившейся души. Это не просто демон, а это демон поверженный, демон, потерпевший поражение, обезумевший. В каком-то смысле это довольно глубокая догадка о том, что демоническому герою нет больше места. Не зря и Печорин умирает. А почему? А потому что маскарад, понимаете, все в масках. Это мир, где уже невозможно быть равным. Это мир звездичей, мир баронесс, мир анонимов. Мы же так и не знаем, кто сводит счёты с Арбениным. Это, кстати, к вопросу о неизвестных. Это мир анонимности, и демоническому герою там нечего делать.
Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
Давно бестрепетные руки…
Ну а что делать человеку с холодными руками, с холодным сердцем? Что ему там делать? Печорин не зря бежит на Кавказ. И Лермонтов не зря туда бежит. Хотя это фактически не бегство, а ссылка, но по большому-то счёту, конечно… Что делать демоническому персонажу в Петербурге 1839 года или 1841-го тем более? Единственный способ для него — это бежать из этого мира.
«Каков, вы думаете, будет кандидат от КПРФ на ближайших выборах?»
Не знаю, не интересуюсь. Мне кажется, что, кто бы они ни был, это фигура абсолютно провальная и как бы заранее соглашающаяся на имитационную роль.
«Конёк-Горбунок» — это Ершов или всё-таки Пушкин?»
Абсолютно убеждён, что Ершов. Ершов ведь написал ещё прекрасные поэтические вставки в «Черепослов, сиречь Френолог» (это у Козьмы Пруткова), тоже очень славно написано.
«Голдинг в 1954 году издал «Повелителя». В 1971 году вышла повесть-сказка Михалкова «Праздник непослушания». Мне кажется, лавры Голдинга не давали Михалкову покоя».
Нет, лавры другого автора. «Праздник непослушания» — это пересказ какой-то европейской сказки (по-моему, венгерской), чего Михалков и не скрывал. Если я не путаю. Проблема в ином… Я, кстати, в четырнадцать лет написал повесть «Праздник послушания», которую я и сейчас считаю одной из лучших своих вещей. Там история о том, что дети, которые были оставлены родителями, построили сразу абсолютно тоталитарное общество. И когда родители прислали им жалкое письмо с просьбой «разрешите нам вернуться», они им отказали. И герой, стоящий во главе этого общества, старший из них, такой четырнадцатилетний, тоже как я, он в ужасе оказался от того, что написали эти двенадцатилетние. А им ужасно нравилось так жить. Я, конечно, никогда не буду эту вещь печатать, но писать её было очень приятно и в каком-то смысле полезно.