«Лекцию о поэзии Шекспира». С удовольствием. В другой раз.
«Давайте поговорим об атеистах». Давайте.
«Расскажите, как вы купались в крещенскую ночь». К сожалению, не купался. Да и как-то я не думаю, что для этого надо… ну, что для веры обязательно надо купаться в крещенскую ночь.
«Читали ли вы книги «Kolonna Publications», в частности «Митин журнал»? — читал. — Как вы относитесь к их книгам?» Ну, мне очень нравится во всяком случае то, что сделал Волохонский со своей попыткой перевести «Finnegans Wake», вот «Финнеганов Уэйк», «переклал российскою мовою»… Или как там у него это сказано? Анри Волохонский. Мне это очень нравится.
«Вы упоминали фразу Лимонова, что проза должна быть «мускулистой». Вспомнил, что впервые встретил это сравнение в книге Гутьерреса. Что вы думаете?» Не читал, к сожалению, но думаю, что «мускулистой» проза должна быть вне зависимости от того, кто её пишет.
«Вышла ли уже книга стихов «Если нет»?» Вышла. Можно её купить в любой момент.
«Что хотел сказать Томас Манн в новелле «Смерть в Венеции»?» Давайте сделаем отдельную лекцию. Это слишком сложная новелла, чтобы так по-набоковски говорить «полная чушь».
«Что думал Набоков о Фолкнере?»
Набоков считал Фолкнера полным ничтожеством и говорил: «Мне это совершенно неинтересно». Но не всё, что было неинтересно Набокову, заслуживает названия «ничтожество». Мне кажется, что Фолкнер — это писатель не хуже Набокова как минимум, а в каком-то отношении и лучше. Другое дело, что он более, так сказать… Как бы это сказать? Более противный. А Набоков очень милый.
Ну а теперь поговорим о музах.
Когда-то у Веры Павловой — к которой я отношусь сложно и неровно, но у неё есть несколько бесспорных шедевров, — у неё было стихотворение:
Муза вдохновляет, когда приходит.
Жена вдохновляет, когда уходит.
Любовница вдохновляет, когда не приходит.
Хочешь, я проделаю всё это одновременно?
Мне кажется, я не перепутал. Хотя, может быть, там какие-то отклонения. Ну, я помню, я цитирую по памяти. Значит, дело в том, что от музы требуются удивительные качества. Муза должна всё время хвалить и при этом оставаться недоступной, недосягаемой. Я не верю в женщину, которая, как Клодия, будет всё время отвергать своего Катулла и тем его возбуждать; ему это потом рано или поздно надоест. Она должна остроумно и не без элегантности чередовать кнут и пряник. Мне кажется, что вот эта Лесбия, Клодия — страшная женщина, опытная, гораздо старшая, чудовищная — она, конечно, нужна, но нужна человеку очень молодому и очень ненадолго. Настоящая муза, чтобы вдохновлять, должна, с одной стороны, олицетворять собой что-то высшее, что-то недосягаемое, что-то прекрасное, к чему ты всегда будешь стремиться, и с другой — любить, понимать, одобрять.
Вот почему у Лили Брик получилось стать такой абсолютной музой? Может быть, самой успешной музой XX века. Она была в сущности произведением двух людей. Она в огромной степени была воспитана Бриком. Когда Пунин писал, что «муж оставил на ней сухую самоуверенность» (дословно, это я помню), он был, пожалуй, всё-таки слишком суров. Муж внушил ей нечто иное. Брик был гениальным теоретиком литературы, но скорее теоретиком литературного бесплодия, потому что сам-то он писать не умел, как свидетельствует о том его чудовищная повесть «Не попутчица». Он умел быть правым, это верно, умел быть априори правым.
И Лиля — тоже она не умеет созидать… И, кстати говоря, она и как женщина была бесплодна. Это тоже важная метафора её жизни, такая слишком буквальная, но важная. Она не умеет созидать, но умеет возбуждать. Это идеальные качества музы. Вот так вот и Брик — он умел создавать атмосферу, в который всем хотелось писать, но сам он писать не умел. Он умел быть всегда правым, он умел иронично, цинически разбирать чужие тексты. Его статья «Почему понравился «Цемент» — наверное, одна из лучших рецензий двадцатых годов. Он понимал, как литература устроена, но не умел её делать.
Вот Лиля переняла у него это. Она понимала, как делается литература. Она понимала, как делается любовь, но сама она любить не умела. Вот и всё. Это делает её идеальной музой, потому что идеальная муза — это пустота, вечно манящая пустота. Причём я думаю, что Маяковского она по-своему любила, но это была именно не любовь, а интеллектуальная близость. По-настоящему она была отравлена на всю жизнь Осей, которого она любила, который её не любил по-настоящему никогда, который был совершенно физически к ней равнодушен, ему нравилась Полина Жемчужная. И поэтому вот она точно совершенно говорила: «Когда умер Володя — это умер Володя. А когда умер Ося — умерла я». Но при этом это была любовь несчастная, неудачная, бесплодная. Поэтому она была с самого начала отравлена и являла собою идеальную музу.