Я не могу сказать, что у меня есть претензии или вопросы к экуменизму. Наоборот, может быть, в нынешние времена почти повальной религиозной розни экуменизм — это такая бочка ворвани, вылитая в бушующее море. И я действительно ничего плохого, так сказать, в этом не вижу. Но и нивелировать это дело, утверждать, что все религии учат добру и любви, было бы, мне кажется, совершенно неверно.
Теперь вопрос: что я думаю о старообрядчестве и никонианстве? Видите ли, в России практически нет ни одного учения, ни одной институции, которые бы не раскалывались в какой-то момент. Почему это происходит? Я говорил об этом применительно к ПЕН-центру. Это довольно заметно по российским театрам (вы помните, как они раскалывались стремительно), по союзам писателем. Ну и церквей у нас тоже много. С чем это связано? Прежде всего — с тем, что власть почему-то, по каким-то тайным своим причинам всегда направлена против человека; человек всегда отдельно. Есть официальная трактовка.
Ну вот, например, я говорил уже о том, что для творца естественно каким-то образом соотносить себя с властью. И вот выходит Василий Борисович Ливанов — великий актёр без преувеличения, да и мыслитель довольно крупный. Как-никак идея фильма «Андрей Рублёв» принадлежала именно ему, о чём и Тарковский, и Кончаловский говорили открыто много раз. Выходит этот замечательный артист и говорит: «Владимир Владимирович, если когда-то вам придёт мысль отказаться от трона… — ну, он говорит не дословно это. — А вот вы в Челябинске нас всех напугали очень сильно, что вы собираетесь уходить. Если когда-нибудь эта мысль вас посетит, то вы обратите взор к Богу, к небу — и вы услышите голос нашей Родины — России, который говорит вам: «Даже и не думай!».
Почему человек это делает? Разумеется, не потому, что он так страстно мечтает о единовластии несменяемом. Нет. Но есть определённая роль — роль царедворца, роль художника, который приближен к власти или получает от неё награду, и он говорит то, что положено. Есть официоз. Есть кухонная идеология и философия. Есть то, о чём думают, но не говорят даже на кухне. Короче, русское сознание — оно такое довольно многослойное.
Поэтому совершенно естественно, что у нас есть официальная церковь и чрезвычайно богатое, необычайно разветвлённое и, я бы сказал, очень творческое сектантство, которое было, например, в такой моде в России в начале XX века, когда именно сектанты — герои «Серебряного голубя» или пименкарповского «Пламени» — становятся в какой-то момент, если угодно, главными деятелями русской религиозной жизни. Это такая своего рода религиозная реформация. И огромное количество народу — в диапазоне от Пришвина до Мережковского — интересуется прежде всего сектантством. Это всё у Александра Эткинда подробно описано в книге «Хлыст», и не у него одного.
Поэтому, разумеется, я не беру здесь ни одну из сторон. Мне кажется, что исповедование веры вообще в России должно особенно быть сугубо личным делом. Но то, что у нас есть такое богатство и разнообразие религиозной жизни — это скорее наше преимущество, нежели наш недостаток. То, что у нас есть возможность наблюдать официальную культуру, сектантскую субкультуру, несколько ещё разных христианских субкультур, совершенно отличных, — это замечательная пестрота жизни, которая позволяет каждому встать на свою, пусть и в чём-то ущербную, позицию.
«Роман Марка Алданова «Самоубийство» важен для писателя. Что вы думаете об этой книге?»
Видите ли, я боюсь, что огромное большинство писателей, мыслителей, которые осмысливали русскую литературу, как и Алданов в частности, они осмысливали её вне всемирного контекста. И Алданов в этом смысле — при всей своей европейской образованности, при всём своём долгом опыте читателя и мыслителя — не исключение. Он говорит о самоубийстве России, а, между тем, это было самоубийство Европы, скажем, ужас самоубийства европейского модерна. И Россия в этом смысле не исключение. Она была частью европейской культуры, которая вот так покончила с собой, ограничила себя, страшно и, если угодно, резко притормозила посредством мировой войны. Мировая война — как много раз уже было сказано, это самое радикальное средство остановить развитие, вот затормозить его, иначе человечество давно унеслось бы в такие дали, что пресловутая сингулярность настала бы ещё в 40–50-е годы. Нет, случилось вот это пещерное торможение: в Европе по одним мотивам, в России — по другим. Но это не было частным российским самоубийством.