Я очень их люблю. И даже рискну сказать, что у меня есть песенка для них, им посвящённая (правда, музыка там Поппа), «Манчестер и Ливерпуль». Ну, вот эта песенка о погоде, она им посвящена. Я очень люблю и Таню, и Серёжу. Я смею их так называть, потому что связан с ними многие годы. Мне кажется, что их присутствие в нашей жизни очень многие акценты расставляет правильно.
«Лекцию о Борисе Рыжем».
Уже довольно много я о нём говорил. И есть о нём большая статья.
«Почему Тютчев назвал природу «сфинксом»? Почему отсутствие в ней загадки «верней своим искусом губит человека»?»
Ну, потому и есть собственно ужас весь в том, что никакой тайной мысли, никакого сверхпроекта, очень может быть, за этим нет. Может быть, природа — действительно это сфинкс без загадки. То есть это, иными словами, вечно молчащее создание, чей посыл нам не понятен. Может быть, это то самое молчание, роковое звучащее молчание, о котором говорил Леонид Андреев в знаменитом рассказе. Я так не думаю. Мне кажется, что природа в высшей степени одухотворена. Но у Тютчева в минуты отчаяния, да, возможно, возникала мысль о тотальном одиночестве души.
«Насколько актуальна сегодня песня Окуджавы «Римская империя времени упадка»?»
Неактуальна. «Римская империя времени упадка» — это 70–80-е годы, когда было чему упадать и распадаться. Сегодня это, скорее всего, Римская империя времён её завоевания, Римская империя времён варваров — времён появления каких-то новых, гораздо более примитивных и гораздо более страшных сущностей. Если Советский Союз был нашим Римом, то постсоветская Россия — это наша Византия, которая сочетает в себе остатки Рима и новый имперский проект. Ну, в фильме Тихона (Шевкунова) «Византийский удар» эта аналогия… «Византийский урок», точнее, простите, эта аналогия уже осуществлена. И мне кажется, что ничего к этому добавить невозможно. Римская империя времени упадка — это практически вся Эпоха двенадцати цезарей; это настоящая, богатая, разветвлённая культура; это Рим ещё на пике своего существования, по сравнению с тем, что началось потом. А мы — это начало нового тысячелетия.
«Ваше мнение о книгах Эдуарда Тополя».
Эдуард Тополь — очень хороший сценарист. И мне кажется, что и книги его — это тоже замечательный сценарий потенциальных сериалов.
«Считаете ли вы, что Петра Толстого травят заслуженно? Тот ли это случай, когда вы «не бросите камень»?»
Лиза, я написал сегодня статью, которая называется «Четвёртый Толстой». Вот что я хочу сказать… Ну, «Третий Толстой» — это известный мемуар Бунина об Алексее Николаевиче. Мне кажется, что Толстой (я имею в виду — Пётр) как раз продолжил линию свою предка. И совершенно не нужно говорить, что природа на нём отдохнула. Ведь что сделал Толстой? Он сказал вслух, сформулировал вслух (я говорю сейчас о Льве Николаевиче) то, что все понимали, о чём догадывались, но что не решались сказать. Гений — это тот, кто даёт людям формулировки, формулы. В этом смысле Толстой, например (Лев Николаевич), замечательно ответил на вопрос «Почему русские победили Наполеона?»: «Потому что наложена рука сильнейшего духом противника». Исчерпывающий, блистательный ответ!
Что сделал Пётр Толстой? Он тоже, как и Лев Толстой, поднёс к лицу России зеркало — и она себя в этом зеркале увидела и узнала. Я говорю без всякой иронии. Вот Ленин, которого я считаю недурным литературным критиком (во всяком случае, в этом качестве он был более мыслителем, чем в политике — там он был чистым конъюнктурщиком), вот в литературной критике у него есть замечательная статья «Лев Толстой как зеркало русской революции». Я её подробно разбираю в очередном «Дилетанте».
Что мне кажется важным? Писатель — он и должен подносить к лицу страны зеркало с высокой разрешающей способностью. И вот Толстой показал нам ту Россию, которая составляет, по разным данным, 86 процентов или 50 процентов, неважно, составляет значительную её часть. И мы увидели себя: очень много антисемитов, очень много тех, кто уверен, что страна была прекрасная, а тут выскочили какие-то чудовища с наганами из-за черты осёдлости. Кстати, черту осёдлости ведь сегодняшние россияне тоже установили сами для себя. Они не переходят за определённую черту: им нельзя политически мыслить, им нельзя совершать политические шаги, им нельзя избирать и быть избранными. И они установили для себя резервацию: «Вот «Дождь», вот «Эхо Москвы», вот мы в резервации сидим». А выйти за неё совершенно не нужно, потому что тогда страна расшатается. При этом все всё понимают, все об этом говорят, все кухни полнятся разговорами, как всегда, и не только кухни, а черта осёдлости установлена. И это черта пассивности — «даже не думайте».