Скажем, ужасно всех раздражал в 20-е годы традиционалистский «Разгром» Фадеева. Брик даже написал замечательную статью «Разгром Фадеева» (без кавычек), показывая, что это вещь имитационная, что она заимствует прежние стратегии, прежнюю литературу. Пильняк и Весёлый — они размывают фабулу (или как Иванов в так тогда и ненапечатанном «Кремле»), наполняют её чудовищными, мелькающими, как перед статичной камерой, мелькающими странно, иногда больше не появляющимися персонажами, от которых иногда мы знаем один инициал или один факт. Это такой хаос мира, хаос гражданской войны. Они это передавали блистательно.
Но, видите ли, проза не выдерживает этого. Такую прозу становится неинтересно читать. Вот читаешь Пильняка. Две страницы — хорошо, да, метафоры яркие. Три страницы — хорошо. А двадцать — уже как-то хочется, чтобы что-то произошло.
Одновременно была контртенденция, такой абсолютный минимализм. Вот вместо этого всего пуантилизма и пестроты минимализм Добычина, который тоже мне кажется не слишком перспективным. Вот Зазубрин — может быть, такое компромиссное явление. Зазубрин — кстати, очень радикальный писатель. У него тоже ведь в общем сюжет размывается и героев много, но он пытается держать фабулу. Как правильно о нём недавно написала Виктория Шохина, он — замечательный летописец безумия, очень страшный писатель, писатель, который фиксируется на патологии, поэтому тоже это не самое лёгкое чтение.
Я вообще не знаю, что можно порекомендовать современному читателю из прозы 20-х годов. Может быть, поэтому так популярен Бабель: потому что всё остальное нечитабельно, а Бабель — это всё-таки лаконично, коротко, всегда увлекательно, сочно, смачно и так далее. Бабель, Ильф и Петров. Южная школа пришла и принесла своё дуновение тепла в этот страшный мир Пильняка, Добычина и иже с ними.
«Как Вы относитесь к личности и деятельности Кеворкяна и к проблеме эвтаназии?» К личности и деятельности Кеворкяна я скорее отношусь отрицательно, а к проблеме эвтаназии — толерантно, с пониманием. Человек имеет право избавиться от жизни, если эта жизнь превратилась в сплошное мучение.
«Каким Вам видится дальнейшее технологическое различие? Сольётся ли человек с машиной?» Конечно, сольётся. Уже сливается.
Очень много вопросов о моих прогнозах относительно ситуации на Украине. «Что будет в Мариуполе?» Я не берусь такие прогнозы делать, потому что сейчас очень легко накликать. Обострение происходит, оно очевидное. Причины этого обострения понятны. Уже попытались подстелить соломку под это обострение, опубликовав статью спикера. Четвёртое лицо в государстве ударилось в эти волхвования по поводу роковой роли августа. Хотя август — это тот же Бермудский треугольник: мы просто на него смотрим внимательнее, а так-то происходит всё то же самое.
Я думаю, что в случае эскалации просто ситуация разрешится быстрее. Хорошо это или плохо — я не знаю. Я просто понимаю, что это грозит катастрофой и России, и Украине, сообразным масштабом России и Украине. Для Украины эта катастрофа будет большой, а для России — гигантской. Я не знаю. Не думаю пока, боюсь думать, надеюсь не думать о том, что возможно новое обострение русско-украинской войны. Я надеюсь, что этого не произойдёт.
«Читали ли вы книгу Гришковца „Письма к Андрею“?» Я не люблю говорить о провалах талантливых людей. Талантливые люди интересны своими высотами, вершинами.
Несколько вопросов, на которые не могу внятно ответить.
«Как Вы проводите грань между фантастикой и фэнтези?» Очень просто. Фантастика — это серьёзные большие эмоции в фантастических, выдуманных обстоятельствах, то есть реальная трагедия в выдуманных декорациях. Фэнтези — это сказочные, плоские, одномерные чувства в таких же одномерных декорациях.
Можно ли написать трагическое фэнтези, фэнтези, которое будет приближаться к фантастике по накалу страстей? Можно. Но разговоры о том, что Мартин это сделал, мне не кажутся убедительными. Мне кажется, что все герои Мартина линейные. Сложное устройство мира, много слов, много выдумано реалий, деталей, а чувства героев абсолютно просты, и сами герои, по-моему, совершенно одномерные. Вот говорят: «У Мартина могут в любой момент убить главного героя». Ахти какое сюжетное нововведение! У Диккенса Эдвина Друда убивают в первой трети романа (или он исчезает, по крайней мере), а действие продолжается. Ничего нового. Иными словами, фантастика — это серьёзная литература в выдуманных обстоятельствах, а фэнтези — это выдуманные чувства в выдуманных обстоятельствах.