Поэтому когда в России практически все на каждом шагу повязаны по рукам и ногам, государство решает, где им брать сыр и что им есть, как им воспитывать детей, в какую школу их отдавать, давайте государство хоть по крайней мере одну сторону своей деятельности — постоянное влезание в постель гражданину — оно несколько как бы прижмёт, несколько ограничит. Я считаю, что декриминализация домашнего насилия — это тоже вызов. Мы должны к этому вызову отнестись с максимальной серьёзностью.
«Не могу понять финал «Обыкновенного чуда». Поцелуй не превратил мужчину в зверя».
Слушайте, ну вы как-то очень тоже по-женски и даже, я бы сказал, по-феминистски понимаете этот момент. Страх перед любовью — это не страх превращения в зверя (хотя, конечно, момент какого-то возвращения, провала в архаику тут тоже есть). Шварц говорит о синдроме вообще страха перед любовью, о боязни сильных чувств. Вот он говорит: «Как ты смел её не поцеловать?! — помните, говорит художник. — Я же всё для этого сделал: я завалил снегом эту гостиницу, я перекрыл все дороги, я собрал вас вместе — ей некуда было деться. Почему ты её не поцеловал?» Там финальный монолог: «Слава безумцам, которые любят, зная, что этому будет конец». Почти стихи, почти дактиль.
Да, действительно, вот слава безумцам, потому что любовь очень редко кончается хорошо. Любовь вообще всегда кончается. Кончается в лучшем случае смертью, в худшем — разрывом, муками, воспоминаниями и ревностью. Господи, бог знает чем она… Далеко не всегда «от любви надо мосты строить и детей рожать», как говорит герой Маяковского. Нет, любовь — это довольно трагическое дело. И сколько я знал людей, которые боятся этого панически, которые ограничиваются разовыми случками, но боятся серьёзных чувств и глубоких эмоций, потому что это травматично всегда, понимаете, это как со стороны себя увидеть. Но в конце-то концов он её поцеловал, понимаете. Причём — что важно — он на секунду превратился в зверя. Но Охотник не успел даже выстрелить, потому что всё обошлось. И это, мне кажется, величайшая и в каком-то смысле горчайшая шварцовская мысль.
А мы после новостей вернёмся.
НОВОСТИ
― Продолжаем разговор. Вот тут несколько ещё форумных вопросов, которые остаются неотвеченными, и я не могу пока оторваться от них, к сожалению.
«После ужасной и мутной истории с Павленским и Театром.doc многие спикеры — Латынина, Веллер и другие, — ну, Веллер очень осторожно отозвался, — начали говорить о том, что уже, вообще-то, после первых акций было понятно, что он псих и подонок, а не художник, поскольку не умеет рисовать карандашом по бумаге. Все мнят себя экспертами по contemporary art, ничего в нём не понимая. Но разве допустимо — даже по самым ужасным человеческим поступкам художника — задним числом судить о его прежних работах? Когда Никита Михалков бил ногами лежачего, никто не подвергал ревизии «Пять вечеров» или «Неоконченную пьесу».
Нет, sandrtokarev, во-первых, подвергали, и довольно серьёзно. Потому что, хотим мы или нет, но наше будущее бросается ответную тень, обратную тень на наше прошлое. И в конце концов, «Клеветникам России» или «На независимость Украины» после 2013 года звучат совсем иначе, и после 2014-го — тем более.
А теперь — что касается Павленского и Театра.doc. Пока мы всего не знаем, выносить моральные оценки, я считаю, тут неправильно, потому что этика требует конкретики. Что касается contemporary art, то это, конечно, всё-таки частные случаи искусства вообще. А вопрос вы задаёте всё о том же: гений и злодейство — насколько они совместимы? Во-первых, у Пушкина эта мысль высказывается Моцартом под вопросом: «Не правда ли?» — спрашивает Сальери, причём явно, на мой взгляд, провоцирует его в этом эпизоде, потому что он прекрасно понимает всё. Гений — это очень глубокая мера понимания мира. Он не свободен от дурных мыслей и не свободен от дурных намерений. Другой вопрос — в какой степени он готов их осуществлять?
Я считаю, что здесь и Моцарт, и Пушкин правы в одном: гармония и злодейство несовместимы. Гений — это действительно сын гармонии, это человек, который пытается гармонизировать всё, к чему прикасается. Злодейство в сущности (самое точное определение злодейства, которое я мог бы дать) — это нарушение гармонии мира, это вопиющая дисгармония: моральная, этическая, художественная, какая хотите, даже политическая. И поэтому гений, сын гармонии, действительно со злодейством не совмещается. Но дело в том, что именно проблема гармонии была в XX веке подвергнута довольно жёсткой ревизии.