«Когда в романе «Защита Лужина» главный герой выходит, он бежит от реальности? Или это нежелание доживать бесполезную жизнь? Как вообще вы понимаете концовку книги?»
Дима, он выходит из игры, это совсем другое. Он бежит не из реальности. Для него это единственный способ выйти из ситуации, из партии с Турати, из бесконечных повторений, из бесконечного шахматного мира — ну, из игры вообще, из профессии. Выход за… как бы так сказать… за замкнутую душу. Поэтому он и разбивает окно. Хотя каждый понимает это по-своему.
«Не кажется ли вам, что ваша лекция о цикличности русской литературы зиждется на консервативной школьной программе? Американцы изучают Харпер Ли, а мы — Жуковского и Тредиаковского».
Да нет конечно. Во-первых, американцы изучают, если они специализируются на литературе, и Филдинга, и Шекспира, и чуть ли не Чосера. Они очень глубоко и внимательно изучают своё прошлое, прошлое языка во всяком случае. Американская литература началась не в XVIII веке, а она продолжает английскую традицию. Поэтому говорить о том, что вот мы не изучаем современную литературу… Харпер Ли, кстати, для многих американцев сегодня такой же древнее явление, как для нас Тредиаковский, хотя умерла она, Царствие ей небесное, в прошлом году, что для многих американцев было шоком, и для россиян тоже.
Тут дело вовсе не в том, что мы слишком глубоко изучаем литературу. Просто дело в том, что русская жизнь циклична, и не увидеть этих повторов невозможно. Именно поэтому так легко человеку, знающему историю, её переносить, для него ничего криминального не происходит. Он от высказываний Петра Толстого не приходит в ужас, потому что он уже читал Шульгина. Он от сегодняшнего Лимонова не приходит в ужас, от Савенко, потому что хорошо знает Савинкова. Он не ужасается сегодняшней ситуацией с Украиной, потому что читал Украинку и Коцюбинского. Что вы там пугаете себя и нас?
«Вы — прямо как фон Корен: «Если видишь чёрта, так и говори: это чёрт». Мне тоже симпатична такая позиция».
Да, согласен. Просто видите, Саша, фон Корен виноват в том, что он хочет Лаевского убить. А надо не убить. Надо — как дьякон. Там мораль поведения дьякона, по-моему, довольно однозначна.
Многие спрашивают… Вот тоже Саша интересуется: «Донбасская ситуация продлится дольше, чем Великая Отечественная война, или нет?»
Я уверен, что больше. Это мученье без конца, мистическая война, круги бреда. Гибридные войны длятся дольше, конечно, чем такие… чем горячие. Именно поэтому я считаю, что всё, обостряющее сегодня ситуацию, всё, что выводит её из гибридности и переводит, скажем так, в сферу практическую — ну, как поведение, например, вот Петра Толстого — это всё, по крайней мере, в одном отношении благотворно: это делает ситуацию нагляднее. Гибридную войну закончить невозможно, в ней может быть только гибридная победа. А реальная война может закончиться.
«Что в фильме Кончаловского вам понравилось? И чего душа не принимает?»
Знаете, я уже говорил много раз, что в этой картине мне больше всего нравится одна мысль глубокая и точная. Это слова героини, что «зло происходит само собой, а для добра нужно усилие». Всегда, когда мне трудно принять решение, я вспоминаю вот последний год… Я уже год как посмотрел картину в черновом монтаже и год я вспоминаю эти слова. Потому что, действительно, для зла усилий не требуется, оно попущено Богом, а вот чтобы его остановить, нужны мы, нужна человеческая воля.
«У меня вопросы по типологии одиссей и по их топологии, — хорошо, с удовольствием. — С «Улиссом» и «Москвой — Петушками» всё вроде бы понятно. А кто Телемах в «Мёртвых душах», в «Дон Кихоте», в «Швейке», в «Ста годах одиночества» и «Крёстном отце»?»
«Сто лет одиночества» — это в чистом виде телемахида, потому что как раз тот, кто разбирает пергаменты Мелькиадеса, — он и есть младший в роду, он последний наследник. Это, по-моему, совершенно понятно. Ну, из всех Буэндиа он младший.
Что касается «Мёртвых душ». Видите, ведь у Чичикова нет не только Телемаха, но у него нет и Итаки. Поэтому мне кажется, что финалом поэмы было бы возвращение Чичикова к какому-то неведомому им берегу, к его родине. Знаете, эмоционально, мне кажется, на что это было бы похоже? Это история из совсем другой оперы, но для меня в детстве очень значила так называемая «философская трилогия» Чапека, в особенности «Кракатит». И если вы читали… Хотя и «Гордубал», и «Метеор» — это очень важные книги. Но вот если вы читали «Кракатит», то мне кажется, что финал… Помните, когда Прокоп едет на бричке (тоже на бричке), а впереди на козлах сидит его отец и поёт бесконечную песню, он смотрит на него сзади и думает: «Господи, какая у него стала тоненькая шейка!» Вот до слёз доводящий этот финал! Это было бы что-то вроде возвращения Чичикова. Мне кажется, вот финал был бы таким, эмоциональным таким.