Вот об этом точнее всех написал Владимир Новиков в своей книге «Писатель Владимир Высоцкий», там есть специальная глава «Смысл плюс смысл». В песне, как правило, присутствует двойной сюжет. И более того — песня не останавливается там, где этот сюжет закончился. Она всегда оставляет вот то, что Набоков называл «продлённый призрак бытия». Вот этот «продлённый призрак бытия синеет за чертой страницы» — это есть у Высоцкого всегда. Мы не можем однозначно интерпретировать ни одну из его песен. Ну, например:
Встречаю я Серёжку Фомина —
А он Герой Советского Союза.
О чём нам эта песня говорит — о мелкой зависти обывателя или о том, что Серёжка Фомин действительно незримый Герой Советского Союза?
Или самое классическое — «Дорожная история». Про что вещь? Про то, что попали они, там «дорога, а в дороге — МАЗ, который по уши увяз», а «кругом пятьсот»? И даже не совсем понятно — зима это или пустыня. Ну, вот их заносит там — даже неважно, снегом или песком. Про что эта вещь? Про то, что один остался на посту, а другой ушёл?
И он ушёл куда-то вбок.
Я отпустил, а сам — прилёг.
Нет, на самом деле это очень точная картина двух моделей поведения в безвыходной (читай — в каком-то смысле советской) ситуации. Что надо делать в ситуации, когда…
…как у Камю — продолжать героически осуществлять долг. Это такая экзистенциалистская вполне песня.
А кто там после разберёт?
Кто кого переживёт —
Тот и докажет, что был прав, когда припрут.
Понимаете? А очень может быть, что ни до какого будущего героя не доживут. Кстати говоря, ровно в это же время весьма любимый и тонко пониманием Высоцким… писал вещи о таком же экзистенциальном состоянии, когда…
Простите, случился у нас кратковременный сбой связи. Ну, такое бывает. Я-то полагаю так: лучше провести эфир со сбоями связи минутными, чем отказаться от нашего общения вообще.
Так вот, я какое-то время, видимо, успел поговорить в пустоту — ну, минуту где-то примерно. Напоминаю, что экзистенциальная ситуация 70-х годов — когда не предусмотрено хорошего финала, а есть только вот этот императив «оставаться на своём посту» — это тоже тема Высоцкого, и очень значимая.
Но главное, конечно, — это сложность его сюжетов, вот этот «смысл плюс смысл». Ну, скажем, некоторый «доворот винта», который у Горького почти всегда есть в его рассказах, когда он излагает традиционную фабулу, а дальше, после этого фабулы, наступает ещё один поворот. Ну, классический пример — «Челкаш», где три финала. У Чехова такое часто бывало. И вот у Высоцкого. Он рассказывает одну притчу, а потом заканчивает её, продолжает её — и дальше пишет следующую историю. Ну, вот как самая моя любимая, наверное, песня из сказочных — это «Стадо белое слоновье» и знаменитая его «Песня про Белого Слона».
Мне кажется, что именно способность Высоцкого писать многосложную, многоступенчатую конструкцию очень соответствует русскому характеру, про который я уже говорил сегодня, что он именно всегда множественный: одно говорю, другое делаю, третье думаю и так далее. Эта множественность — это не только плохая, а это довольно амбивалентная, иногда хорошая черта. Потому что даже конспиративность, даже сложность некоторых песен Высоцкого (например, «Колея») прибавляет и многозначности, и талантливости. Мне кажется, в этом есть какая-то особенная глубина, соответствующая самой эпохе застоя, очень глубокой. Тарковский любил повторять: «Я — рыба глубоководная».
Ну и есть пятый аспект, который делает песни Высоцкого такими совершенными — это, конечно, их ролевое начало. Актёр и поэт в театре — они традиционно друг другу противостоят. Ещё Гейне говорил о том, что «Театр не благоприятен для Поэта, и Поэт не благоприятен для Театра». Это любила повторять Цветаева, у которой был свой роман с театром. Высоцкий — это культура ролевая. И именно поэтому обилие, так сказать, сегодня ролевых игр, вообще ролевиков, человека, живущего от чужого имени, широкое распространение этого типажа — оно как-то очень связано с русской жизнью, как-то очень глубоко в ней укорено. Могу сказать — почему.
Понимаете, есть вот эта классическая история про… Как бы это так сформулировать? Про актёра Эдмунда Кина, который блистает на сцене. И богатая аристократка просит: «Пусть он придёт ко мне сегодня в образе Отелло». Он приходит в образе Отелло и проводит с ней потрясающую ночь. Она говорит: «Хорошо, сегодня — в образе Гамлета». Он приходит в образе Гамлета — болезненного, рефлексирующего — и проводит с ней романтическую ночь. Она говорит: «А пусть он придёт ко мне в образе Эдмунда Кина». И импресарио отвечает: «К сожалению, это невозможно. Эдмунд Кин — импотент». Это довольно распространённая история. Ну смотрите, а что могла Елизавета Васильева написать от своего лица? Ничего. Зато как китайская монахиня или как Черубина де Габриак она писала шедевры.