Ну ладно, услышимся через три минуты.
НОВОСТИ
― Продолжаем. Тут очень хорошее поступило письмо от Артёма: «Это вы мне советовали 13 декабря пойти в кафе. Я в этот день попал в аварию, когда ехал в автобусе. Отбил голову и плечо. Вечер провёл дома в кроватке, мучаясь. Ну, хоть обнадёжить у вас получилось, и на том спасибо».
Артём, я же не говорил вам ехать в автобусе. Я вам сказал: пойти в кафе, причём пойти в ближайшее. Если бы вы пошли в ближайшее кафе, вы бы не отбили голову и плечо. Всегда надо слушаться советов поэта.
«Почему так недооценён поэт Моршен (Марченко)? И с чем связана его неизвестность? Неужели только с тем, что он эмигрировал в США из немецкой оккупации?»
Понимаете, их много было — эмигрировавших после оккупации, так называемая вторая волна. Ну, например, Иван Елагин, тем не менее он вполне известен. Моршен, я думаю, известен достаточно, во всяком случае известен тем, кто интересуется таким поставангардом или во всяком случае такой последней волной русского авангарда 20–30-х годов. Моршен хороший поэт, но мне кажется, что вы несколько преувеличили его масштаб. Его недостаточно знают потому, что он всё-таки поэт не того класса, как мне кажется, не той философской глубины и не той стилистической отваги, которая отличает, допустим, Бродского. Хотя тоже Бродский эмигрировал, и тоже в США — правда, не после войны.
«Могли бы дружить Базаров и Рахметов?»
А зачем им это? Они могли бы сотрудничать, могли бы работать. Но и Базаров, и Рахметов принадлежат к числу людей… таких, скажем, сверхлюдей, таких эмоционально скудных и, так сказать, интеллектуально прорывных персонажей, которым не очень-то нужна дружба. Понимаете… Ну, это долгий вопрос, и придётся в это углубляться. Но почему бы всё-таки не углубиться?
Одна из первых черт, одна из определяющих черт нового человека — это его эмоциональная холодноватость, отсутствие у него тех эмоций (вот это очень точно, кстати, показал Бондарчук в «Притяжении»), которые считаются предписанными, обязательными. Об этом многие писали. Ну, скажем, Азеф известен своей эмоциональной скудностью, поразительным хладнокровием. Савинков пишет об этом в «Коне бледном», потому что там у него действительно он не испытывает тех чувств, которые испытывают люди к нему. Об этом пишет Горький в «Караморе». Об этом многие говорят.
То есть человек нового типа, нового склада — он не нуждается в людях. И поэтому… Ну, вернее, у него есть эмоции, конечно. Это часто тоска, это одиночество, это страх перед будущим, если угодно, бывает и такое. Но в случае нового поколения, в случае людей, описанных у Горького и Савинкова, это, как правило, ну просто эмоциональная недостаточность. Помните, Карамора ходит под бледным жестяным небом и не чувствует пространства над собой. Это такое отсутствие совести, если угодно.
Является ли это трагедией? Наверное. Но дело в том, что ведь и Базаров — он недоэмоционален, понимаете, он не знает, что матери сказать, он не умеет жить с людьми. Отца ему жалко, но только жалко, это не любовь. Поэтому скажем так: коррекции, а в каком-то смысле пороки в эмоциональной сфере — это первая примета человека нового типа; эмоциональная скудость, такая немножко аутистская, такая немножко аспергеровская. Да, они все немного «люди дождя». И Рахметов неэмоционален, хотя очень физически силён, Никитушка Ломов такой. И Базаров, тоже отличаясь великолепной физической силой, отличается нравственной слабостью и какой-то, я бы сказал, потерянностью. Поэтому какая там дружба, что вы?
«Хочется узнать ваше мнение о романе «Прощай, оружие!».
Ну, знаете, трудно сказать. Я эту книгу не люблю. Я вообще раннего Хемингуэя, примерно до «Иметь и не иметь», не люблю. И «По ком звонит колокол» — хотя это великая книга, но она не самая мне родная, конечно. Я люблю Хемингуэя «Островов в океане», конечно, при всём их несовершенстве и незавершённости. Люблю очень, конечно, «Старика и море». Люблю рассказы. А ни «Фиеста» («И восходит солнце»), ни «По ком звонит…», ни в основном «Прощай, оружие!» — большинство вещей, конечно, парижского периода и вещей времён такого знакомства с Гертрудой Стайн — они мне не кажутся интересными. Мне стыдно, но не кажутся. Потому что там подтекст ещё слишком говорит: «Я — подтекст». Потерянное поколение говорит: «Я — потерянное поколение». Мне кажется, довольно похожий портрет того Хемингуэя содержится у Олдриджа в «Последнем взгляде»: талантливый человек, но противный. Я люблю Хемингуэя взрослого, Хемингуэя зрелого.