По догадке Пинчона, новое человечество сформируется не в Интернете, а в секретном, тайном, подпольном Интернете, который называется у него «DeepArcher», что переводится ещё и как «departure», то есть «отбытие». Не просто «глубокий лучник» (я предложил перевести как «РазЛучник»), а как «deep archer», как «глубокое погружение», «отбытие». То есть люди сформируется не в Интернете, который тотально прозрачен, а в какой-то скрытой сети, которую не все видят и до которой только самые умные доберутся. Да, может быть. Надеюсь. Но Интернет пока привёл не к тому, что там общаются души, а к тому, что там общаются тщеславия. Вот это для меня во всяком случае очень опасная и неприятная крайность. Я не думаю, что новые люди найдут убежище в Интернете. Пока задача новых людей — это найти убежище из Интернета.
«Ваше отношение к фильму «Неотправленное письмо»?»
Если вы о к калатозовской картине, дай бог памяти, 1959 года, в которой так блистательно сыграл Смоктуновский (это, по-моему, одна из первых его больших ролей) и очень сильно сыграл Ливанов… Самойлова как раз там, мне кажется, довольно слабо сработала, потому что на инерции «Журавлей»… Сейчас я, кстати, проверяю насчёт Смоктуновского. Я эту картину последний раз пересматривал года два назад. У меня есть ощущение, что при всём своём совершенстве, при замечательной совершенно по-прежнему операторской работе (ну, Урусевский есть Урусевский, понимаете), при поразительных совершенно прозрениях и догадках, мне показалось, что эта картина всё-таки вторична немного по отношению к самому себе, недостаточно… Да, Смоктуновский. Это первая большая его роль, Сабинина он играет.
Ну, Урбанский там очень хорошо, кстати… Вот Урбанский там сыграл интересно, потому что это первая работа, в которой брутальные, мачистские черты его личности стали отрицательными — понимаете, вот то, что в «Коммунисте» так выходит на первый план. Эта картина, в общем, о силе слабых людей, и наоборот — о слабости сильных. Потому что этот проводник, который там всё время настаивает на своём брутальном мачизме, который вожделеет эту красавицу, пытается её отбить и в результате губит всех в конечном итоге — это, мне кажется, ценное прозрение Калатозова.
Кроме того, в этом фильме есть совершенно гениальный кусок, действительно гениальный, без дураков, когда они слушают радиограмму Москвы, а Москва вместо того, чтобы дело какое-то сделать, поздравляет их долго, многословно с открытием, с Днём геолога. Ну, это уже практически такой маминский «Фонтан», где уже стены подпирают лозунгами. Очень горькая картина.
В остальном мне кажется, что правы те, кто трактует её как фильм о столкновении интеллекта и природы, более того — интеллекта и природности; о том, что природность, язычество погубит вот этих новых людей — людей науки, ума, людей прогресса. Это история о том, как растворяется, как гибнет в природе личность, как гибнет в природе человек. Это в конечном итоге история о том, на что обречена эта оттепель и почему она погибнет. Это довольно грустная картина. Хотя мне кажется, что она действительно немножко эксплуатирует собственные приёмы, уже найденные Калатозовым в ранних картинах.
«Посоветуйте, стоит ли читать ранние рассказы Сэлинджера до «Девяти рассказов»? Не хочется разочаровываться».
У Сэлинджера стоит читать всё — и ранние вещи, и я уверен, что мы доживём до публикации поздних. Кстати, эти ранние рассказы, понимаете, они тоже такие претенциозные, подтекста много. Но видите, в них есть самоирония, присущая ранней прозе, поэтому… Я вообще, честно говоря, могу назвать, ну, 10–15 человек (не больше) в литературе, которые сильно начинали. Практически провалов, проколов нет уже в ранних рассказах Шукшина, например. Хотя они наивны немножко, но в этой наивности всегда есть довольно жёсткая насмешка. Новеллистика — вообще такой жанр, что там трудно сильно начать. Ну, Шервуд Андерсон, простите, начал писать зрелым человеком, и то у него уже был опыт не очень удачного романа «В ногу!». Хемингуэй начал с довольно слабых рассказов, как мне кажется, довольно слабых стихов. «Индейский посёлок» — первый великий рассказ — написан уже после многих неудачных проб. А у Фицджеральда, по-моему, вообще сильные рассказы стали придумываться только под самый конец. Так что… Ну, вот у Капоте, которого я беспрерывно, так скажем, упоминаю, потому что очень люблю, даже первые 14 рассказов, которые сейчас нашли — ну совсем он был ребёнок, и даже они поражают зрелостью и силой. Но он был такой ребёнок, знаете, такой чудо-мальчик, мальчик-звезда, который знал всё про себя и про всех. Но это очень редкое явление.