А о Соколове, конечно, стоит поговорить прежде всего потому, что… Ну, я очень не люблю этого писателя, как-то всё в нём мне очень глубоко враждебно — и не потому, что это явление такого законченного стиля. Стилистов, мне кажется, в русской литературе хватает, чтобы не называть Сашу Соколова в их числе. Мне кажется, что ведущие стилисты русской прозы работали в это время в совершенно другом направлении, совершенно иначе. Соколов, если не считать отдельные, очень остроумные и милые, по-человечески трогательные куски «Школы для дураков», то это такой блестящий (кстати, не всегда и блестящий) имитатор, это такой триумф пустотности, и поэтому, сегодня, конечно, он писатель адекватный, востребованный. И количество пошлостей, наговорённых о нём, как раз выдаёт одну из главных проблем эпохи: все хотят хорошо о себе думать, а оснований для этого почти ни у кого нет, поэтому они стараются добыть себе позитивную самоидентификацию, говоря о Саше Соколове.
Вот кто мне, так скажем, напишет на dmibykov@yandex.ru в течение первого часа, тот и определит тему эфира: либо мы будем говорить о Слуцком, либо об одиночестве, либо о Соколове. Ну, все эти темы, обещаю вам, будут затронуты, если не подробно, то хотя бы бегло. О Соколове мне интересно поговорить ещё и потому, что очень уж характерен, я бы даже сказал — как-то буквально, буквалистски нагляден этот интерес к нему сейчас. И особенно, конечно, появление фильма о нём на Первом канале, потому что это говорит о какой-то исключительной, физиологической, я бы сказал, способности Первого канала познавать своих. Действительно, чутьё здесь феноменальное. И вот это удивительное совершенно сочетание имитационных стратегий, внутренней пустоты и чрезвычайно высокой самооценки — это характерно для творцов определённого типа.
«Перечитал «Роковые яйца» Булгакова. Что предсказал писатель? Профессор Персиков был обречён на роковую ошибку?»
«Роковые яйца» нельзя, конечно, рассматривать в отрыве от «Собачьего сердца», которое, как мне представляется, более откровенная и в каком-то смысле более последовательная вариация на те же темы. И в Преображенском узнаётся классический русский интеллигент, пытавшийся придать свои человеческие, душевные, интеллектуальные черты людям, которым это совершенно было не нужно. Вот из собаки, из доброго пса, из замечательного Шарика сделали человека, а в качестве человека она оказалась несостоятельная — тогда её просто «рассобачили» обратно (как бывает слово «расчеловечили», вот её так «рассобачили»). Это реализация довольно точного пророчества Зинаиды Николаевны Гиппиус:
И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не понимающий святынь!
Вот как «Я тебя породил, я тебя и убью». Профессор Преображенский (фамилия более чем неслучайная) может преобразить ведь как туда, так и обратно. И конечно, на протяжении всего… Ну, мне не очень нравится эта идея. И мы сейчас говорим не о моём отношении к этой концепции, а мы говорим о булгаковском восприятии процесса, о булгаковском восприятии революции. В какой-то момент русская интеллигенция в лице профессора Преображенского и доктора Борменталя решила внушить понятия о добре, равенстве и братстве людям, которые совершенно не желали иметь этих понятий, людям, которым всё хотелось «отнять, да и поделить».
И в результате Шариков был создан, запущен, немедленно начал заниматься преследованием машинисток, охотой на котов, реализацией своих довольно, прямо скажем, мрачных социальных фантазий. И тогда профессор Преображенский поступил ровно так, как поступил впоследствии Сталин. Это очень печально, но Булгаков это точно предсказал. Потому что если двадцатые годы предлагали людям права, возможности, образование, вертикальную мобильность, какие-то проекты, то тридцатые годы были возвращением народа в позднее имперское состояние, то есть в состояние абсолютного бесправия, безграмотности (ну, во всяком случае — грамотности в очень ограниченных пределах) и страшного фанатического чинопочитания. Опять профессор стал богом вместо того, чтобы стать равным.
Та же самая история в «Роковы́х яйцах» (или «Ро́ковых», как их ещё называют), но «Яйца» — как бы вещь такая более памфлетная и, конечно, значительно более слабая. И она вызывает у меня, соответственно, меньше эмоций, в том числе эмоций отрицательных. Потому что если с концепцией «Собачьего сердца» я глубоко, я бы сказал, онтологически не согласен, то в «Роковых яйцах» особенно не с чем спорить. Конечно, профессор Персиков — это такая своеобразная инкарнация Ленина, ещё один образ Ленина в двадцатые годы, наряду, скажем, с уже упомянутым инженером Гариным. Но если у Толстого инженер Гарин — это всё-таки диктатор, преобразователь мира, конструктор великих утопических проектов, то у Булгакова этот Персиков открыл способ колоссально умножать, ускорять рост массы, причём это может быть масса физическая, масса может быть силосная, масса животная, совершенно неважно. Под красным лучом всё начинает бешено расти и размножаться. И вот из довольно мирных куриных яиц (ну, там в какой-то момент их подменили просто) образуются чудовищные гады.