«Можно ли назвать мюзикл постмодернистской оперой? Как вам творчество Эндрю Ллойд Уэббера, в частности «Призрак оперы», «Иисус Христос — суперзвезда»?»
Вот в то, что Уэббер — наш современник, поверить практически невозможно, в то, что эти вещи когда-то не существовали с их божественной красотой, с их изумительным мелодизмом. Очень трудно представить, что этот человек начал работать за какие-то десять лет до моего рождения. Мне совершенно фантастическим чем-то представляется его… Как бы сказать? Ну, его неиссякаемое творческое долголетие, то, что он продолжает писать, то, что он не боится сочинять новые вещи, хотя уже после «Jesus Christ» или «Кошек» мог бы почивать на лаврах совершенно спокойно. Мелодии божественно красивые.
Назвать мюзикл постмодернистской оперой я не могу. Я сказал бы иначе: это постмодернистская оперетта, это искусство с гораздо меньшей, чем в опере, степенью условности. И вообще опера — это более густой концентрат. Мюзикл — безусловно, это вещь постмодернистской эпохи, может быть, именно потому, что (как я уже когда-то говорил, и грех себя цитировать, но ничего не поделаешь) постмодерн — это время освоения массовой культурой более высоких, более серьёзных практик.
Вот постмодерн на уровне кинематографа — это «Титаник», потому что он осваивает фильм Феллини «И корабль плывёт…», превращает его в продукт массовой культуры. Вообще время освоения массой, трэшем высоких сюжетов, попытка транспонировать, условно говоря, «Макбета» или «Гамлета» на уровень голливудского или даже не голливудского фильма или сериала. В этом смысле мюзикл, конечно, находится в той же струе.
«Расскажите о Грековой. Я читала «Свежо предание» и «Вдовий пароход». Что вы думаете об этих произведениях?»
Понимаете, это особый, малоизученный и нами ещё пока не упоминавшийся довольно любопытный такой поворот винта в русской прозе, когда она сделалась достоянием учёных, когда учёные — с их абсолютно точным и в каком-то смысле деконструирующим, разнимающим всё на составные части мышлением — сделались главными русскими писателями: физик Гранин (хотя Гранин, конечно, в большей степени литератор, нежели физик), математик Вентцель (она же Ирина Грекова, И. Грекова), филолог Гинзбург.
Я рассматривал бы, конечно, Лидию Яковлевну Гинзбург… Не путать с Евгенией Семёновной! Я бы рассматривал Лидию Яковлевну Гинзбург именно как одного из выдающихся представителей научного дискурса в литературе. Чем занимается в сущности Гинзбург? Она свои литературоведческие открытия, свои методы — формалистские, тыняновские — применяет к анализу повседневного поведения человека, раскрывает его коды. Вот точно так же Вентцель (Грекова) в своей прозе математически точно подходит к описанию новых социальных типов. В этом смысле такие её вещи, как «Дамский мастер», «На проходной», я уж не говорю про «Вдовий пароход», блистательный совершенно (ну, мне больше нравится «Кафедра» из написанного ею), — это именно математически точный, почти безэмоциональный подход к описанию мира.
Почему это произошло? Да потому, что проза официальная изолгалась, и поэтому востребован был научный тип, научное сознание. Скажем, «Записки блокадного человека» Лидии Яковлевны Гинзбург — это попытка применить структурализм к описанию ритуалов, которые сам для себя устанавливает блокадный человек, чтобы не сойти с ума. Проза Гинзбург отличается тем, что часто называют цинизмом, хотя на самом деле это просто весьма глубокое проникновение в чужой опыт, в чужое сознание. Гинзбург как учёный ни от чего не отворачивается; она работает с тем материалом, которого проза раньше, казалось бы, не выдерживала.
И вот Вентцель тоже препарирует такие вещи, как конформизм, предательство, в том числе предательство самого себя, постепенное иссякание человеческого в обществе и его нарастающую амнезию. Это она препарирует именно своим скальпелем учёного. Поэтому Грекова — с её кажущейся безэмоциональностью, с её математической ровностью интонации — представляется мне одним из самых интересных русских прозаиков 60–70-х годов. Ну, «Вдовий пароход» в меньшей степени, может быть. «Сазан», конечно.
«Ждёте ли вы фильма со Шварценеггером в роли Калоева? Могла бы из этого получиться книга?»
Книга могла бы. Какой получится фильм — не знаю. Дело в том, что, видите, мне казалось бы… Вот кажется мне, что делать фильм не так интересно, как интересно было бы книгу, потому что фильм при всём желании внутренний ад этого человека не сможет раскрыть. Тогда как книга с попыткой как-то реконструировать его эволюцию, его внутренний монолог, книга могла бы быть блистательная, особенно если это были бы два чередующихся внутренних монолога — Калоева и убитого им диспетчера. Потому что диспетчер этот — ну да, он виноват был, но он не спал перед этим сутки… Я его не оправдываю совершенно. Я просто говорю, что без одной правды другая не была бы услышана. Вот параллельные сюжеты из жизни этих людей до момента их встречи, чередующиеся главы — при кажущейся простоте и грубости приёма это могло бы быть безумно интересным чтением. Ну, как собственно у Набокова в «Бледном огне» чередуются главы из Шейда и настигающего его Градуса. Мне кажется, вот этот приём мог бы хорошо сгодиться. Но я не очень себе представляю автора, который бы достаточно глубоко изучил материал. Надо три года прожить жизнью этих людей, надо три года… ну, два, может быть, если кто уж очень быстро соображает, вживаться в эту историю. А может ли получиться из этого хороший фильм, я пока не понял.