Хотя, когда я сейчас стал перечитывать, готовясь к этому делу, например, «Царь Голод», я лишний раз убедился, до какой степени Андреев всё-таки сам себе вредил. Он, конечно, великий драматург, один из самых сценичных в русской истории, но со вкусом там была, ребята, какая-то полная беда, какие-то чудовищные провалы. Мы знаем, что гению вкус необязателен, но, знаете, не до такой же степени.
Лучшая пьеса Андреева — «Чёрные маски», первый русский драматический триллер, по-настоящему очень страшный. Там Лоренцо Спадаро, герцог… Хотя Горький писал, что герцог не может носить фамилию Башмачников, но тем не менее. Герцог Лоренцо Спадаро принимает гостей в своём замке и замечает вдруг, что среди гостей довольно много незваных — чёрные люди со странной пластикой, как бы лепящиеся по стенам, и при этом они всё время греются у огня, а огонь убывает от их прикосновений. Даже первым их замечает не Лоренцо, а шут, потому что он чувствует, как темно и холодно стало в замке от этих мыслей. А дальше Лоренцо Спадаро укрывается на чердаке своего замка, где лежит гроб, и в этом гробу лежит его двойник.
Много там хорошего страшного придумано. Пока мы не начинаем понимать, что всё это — так называемый панпсихический театр, что действие происходит не в реальности, а в голове у герцога Лоренцо, что замок — это его мозг, что Чёрные маски — это его чёрные мысли, депрессия его, а чердак — это его подсознание, а лежащий там его труп — это память о том, что он незаконнорожденный, ненастоящий герцог. В конце пламя охватывает замок — и он рушится. Пламя безумия. Я могу здесь смело прибегать к спойлерам, потому что дурак только, наверное, не знает сейчас содержания этой драмы, очень нашумевшей в своё время.
Я люблю и «Жизнь Человека». Вот я как раз с Адольфом Яковлевичем Шапиро, одним из моих любимых режиссёров, только что встречался, и он говорит: «Что бы вот такое поставить?» Я говорю: «Ну, вот самая сценичная пьеса русского репертуара». Какая прелесть! Она просто очень сделана, но это работает. Она, конечно, поэтическая такая, декламационная, но ведь именно из неё выросли и «Оптимистическая трагедия», и большинство драм Блока, и даже «Владимир Маяковский», трагедия Владимира Маяковского. Так что мне представляется, что Андреев — это сильный и влиятельный драматург. Но его сила — это иногда пистолет в руках сумасшедшего.
А мы вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Да, продолжаем разговор.
Меня очень многие просят прокомментировать каким-то образом — и в письмах, и на форуме — убийство Гиви. Видите ли, я не считаю возможным сейчас, когда всё ещё не остыло и когда человек достаточно мученической смертью погиб, в общем сгорел заживо, выставлять ему какие-то моральные оценки по принципу «был ли покойный нравственным человеком?». Если это Русский мир — вот то, что творится сейчас на Донбассе, — то это не мой мир. И я бы считал клеветой, русофобией, клеветой на русское сознание считал бы приписывать ему свойства русской души, русского характера. «Мы такие добрые, что всех вас сейчас убьём», — это штамп, который к Русскому миру не имеет никакого отношения.
Можно только ужасаться тому, что там сейчас происходит, и думать о масштабах расплаты, национальной в том числе. А масштабы этой расплаты могут оказаться чудовищными. Мы не представляем их себе, потому что для кого-то отрезвление будет очень горьким, это будет просто трагедия. Ну а кому-то придётся отвечать за всё это вполне серьёзно. Потому что всё хорошее, что могло быть сделано в российской истории, могло или не было сделано, все надежды, все иллюзии были крест-накрест перечёркнуты сначала Крымом… Потому что именно Крым — начало Донбасса. Я не принимаю этого разделения, что Февраль — хорошо, а Октябрь — плохо. Конечно, Крым — это начало Донбасса, это первый этап, первая ступень ракеты. Мне совершенно очевидно, что и Донбасс тоже будет впоследствии очень мрачной вехой в истории нашего развития.
И вот когда Лев Пирогов пишет, что «именно после Донбасса стало ясно, что мы нация, мы есть, мы всегда здесь будем», — это совершенно чудовищный wishful thinking, выдача желаемого за действительное. После Донбасса стало ясно, что слишком долгое нежелание России присмотреться к себе и понять себя привело к этим патологическим абсолютно проявлениям. И мне кажется, что это не столько даже ошибка и не столько чья-то злая воля, сколько это гигантская национальная трагедия, масштаб которой, ещё раз говорю, мы будем оценивать многие годы. Когда-то нам покажется, что мы жили в великие времена, но великого в них было только масштаб ошибки, масштаб поражения. Это, конечно, чудовищно.