Начиналась история этой пары довольно радостно, весело. Это был свободный брак, причём свободный с обеих сторон, так сказать, несколько, я бы сказал, по-павленски открытым и разнообразным экспериментом. В частности, Ольга Ваксель вспоминает, что выдерживала штурм сразу от обоих участников этой пары. Ну, конечно, Ваксель могла уже за границей, может быть, мстительно лгать, потому что Мандельштам к ней всё-таки не ушёл, но Эмма Герштейн вспоминает о подобных же интенциях. Там была довольно свободная любовь. И Надя была человек без комплексов, и Осип Эмильевич, в общем, тоже.
А потом в роли этой пары стал существенную роль играть страх. Это была действительно не пара, а треугольник — Осип, Надя и страх. И чем больше было этого страха, чем больше было внешнее давление, тем больше их, как вот эти знаменитые немецкие полушария, пригнетало друг к другу, потому что внешняя сила, давящая на них, с годами становилась всё более брутальной, всё более безжалостной. И поэтому к тридцатым годам это идеальная семья двух измученных людей, нашедших друг в друге опору. Это, конечно, сопровождалось по-прежнему и страстью, и сотворчеством, и привычкой в каком-то смысле, и невероятной взаимной нежностью. Потому что к жене у Осипа Эмильевича, по выражению Ахматовой, был такой же грозное отношение, как к Пушкину: вот он страшно ревновал, он обожал. Никогда она не видела ни в ком такой заботы и так далее (в смысле — Ахматова). Это идеальная совершенно пара, по ахматовскому же мнению.
И вот то, как внешняя среда сплачивает семью — это довольно интересная такая психологическая тема. Эмигрант находится, хочет он того или нет… Он может не хотеть, он может отрицать это, но он находится под сильнейшим давлением чужого социума. И поэтому внутри этого социума, в семье очень часто устанавливаются отношения сродни мандельштамовским: более доверительные, более нежные, более глубокие, потому что люди прислоняются друг к другу, как карточный домик, им не в ком больше найти опору.
Я много раз замечал: хороший способ спасти семью — это уехать. Правда, иногда (и это случай, описанный Лимоновым) эмиграция — а особенно американская с её такой предельной честностью, предельной жёсткостью всех обстоятельств — она выявляет трещины в этой семье и заставляет людей после отъезда сразу расходиться. То есть если есть непоправимые трещины, непоправимая фальшь в семье, то тоже эмиграция — хороший способ уехать и её проявить. Эмиграция укрепляет крепкое и разрушает слабое, разрушает треснутое. Поэтому эмиграция — не знаю, как для творчества, не знаю, как для детей, а для семьи в целом это в любом случае позитивный опыт. Ну, можно обойтись мягким вариантом эмиграции — можно поехать на курорт, и там тоже станет ясно, что вы друг другу нужны/не нужны.
«Произведут ли события ХХ века литературу, подобную произведениям Дюма, Сабатини, Буссенара?»
Нет. Очень жалко об этом думать, но «в жизни раз бывает восемнадцать лет». Произведения Дюма, Буссенара, Сабатини… Да и мало ли их было — этих прекрасных романтиков рубежа веков? Дюма пораньше… Ещё Жюль Верна добавьте сюда. У него, кстати, день рождения, по-моему. Весь этот пафос освоения новых, каких-то небывалых пространств, возможностей науки, возможностей философии, путешествий, гриновский пафос (Грин же тоже один из них) — это в жизни раз бывает. Это эпоха великих ожиданий, прогресса середины и конца XIX столетия. Такого бурного технического роста и такого бурного роста интеллектуального мир ещё не переживал. И война была именно попыткой его затормозить, явлением глубоко консервативным, глубоко архаическим. Поэтому такой литературы больше не будет никогда.
Последним всплеском, последним отголоском этой литературы я назвал бы роман Пинчона «Against the Day» (условно говоря, «На день упокоения моего»). Это книга, от которой веет вот этой свежестью модерна, освоением великих пространств, авантюризмом, путешествиями. Вот эти Chums of Chance’s, вот эти Рыцари удачи, команда дирижабля, которая свободно путешествует в диапазоне от Гималаев до Европы, до Америки, до чикагской выставки, — это публика такая действительно конкистадорская, авантюристская. Собака там какая замечательная. В общем, весёлый роман. И мне он кажется таким… Мне нравится, что он такой большой, такой пёстрый, что в нём так много всего, и что там такие страшные, таинственные куски есть. Так что вот это, по-моему, последний роман рубежа веков, хотя и написанный 100 лет спустя.