Галактиона я изучал чуть глубже, потому что, когда писал об Окуджаве, очень много его читал — дело в том, что ведь Галактион был мужем его тётки. Но всё равно для того, чтобы об этом говорить, надо быть или грузином, или специалистом в области грузинской поэтики (именно поэтики), размеров, тем. Поэтому давайте ограничимся тем, что будем на расстоянии это так смиренно, по-дилетантски любить. Но то, что Галактион Табидзе был крупнейшим европейским лириком второй половины XX века, и первой (ну, он умер в 1958-м) — для меня это совершенно бесспорно.
А мы вернёмся через три минуты.
НОВОСТИ
― Я начинаю отвечать на вопросы уже не форумные, а пришедшие на dmibykov@yandex.ru. Сильно прибавилось голосов у Слуцкого, поэтому, видимо, о Саше Соколове придётся говорить, так сказать, в теле письма, в теле программы.
Вот замечательный вопрос от Марата Хазиева. Марат Хазиев — вообще один из самых моих любимых современных молодых поэтов, очень талантлив. Ну, каких молодых? Ему так уже здорово за тридцать. Я считаю, что молодой — до 23 лет где-то. Почему — не знаю. Вот замечательный вопрос:
«Нет немца после Холокоста — он сжёг себя, ушёл на Донце.
Японца разглядеть непросто, надёжно скрытого за солнце.
Но где же знойный итальянец, носитель фасций и войны?
Ему футбол, Феллини, глянец — и хоть бы хны?».
Ну, это такой поэтический конспект моих разговоров о фашизме. Очень приятно, что упомянут знаменитый фильм «Человек за солнцем», который я привожу как пример такого японского фашизма, точнее — исследования японского фашизма.
Марат, что получилось с итальянцами? Понимаете, во-первых, Муссолини — невзирая на то, что слово «фашист», «fascio» как раз итальянское, — он в наименьшей степени был фашистом сам, потому что под фашизмом я, как вы помните, подразумеваю сознательное зло, избавление от химеры совести. А мне кажется, что у Муссолини вот это разрешение нации стать скотской — оно, в общем, не было дано, потому что Муссолини искреннее полагал, что он наследник цезарей, он не считал себя плохим, у него не было упоения мерзостью. И конечно, до таких кошмаров, как концентрационные лагеря или Холокост, или повальное преследование всякого инакомыслия — до всего этого он всё-таки не доходил. Хотя фигура достаточно омерзительная и кокетливая, что там говорить.
Поэтому мне кажется, что рак, который пережила Италия, был сравнительно лёгкой формой. Вот даже Франция переболела тяжелее, потому что коллаборационизм — в этом есть момент какого-то разрешения себе быть отвратительным. А у Муссолини, по-моему, это было не так заметно. Нация пережила то, что показано так точно «Амаркорде» у Феллини. Там сценарий Гуэрры (он же издан книжкой, вы его читали наверняка) рассказывает как раз о массовом, но довольно смешном безумии. Может быть, итальянский темперамент сработал, не было такой тевтонской серьёзности. Но вы всё-таки не думайте, что уж так это бесследно прошло, потому что итальянский неореализм в огромной степени был именно избыванием фашизма. Почему неореализм? Потому что надо заново освоить реальность, потому что реальность так долго подвергалась кастрации, лакировке, всяческой коррекции, что люди перестали её видеть. И тогда возникло честное кино, честная рефлексия.
Другое дело, что… Вот это, кстати, очень интересное дело. Понимаете, итальянские фильмы 60–70-х этак годов как рефлексия на тему фашизма — это ещё никем пока по-настоящему не рассмотрено. Пожалуй, наиболее всё-таки мощная картина итальянская на эту тему — это «Генерал делла Ровере», которую я считаю, наверное, всё-таки величайшим итальянским фильмом XX века, невзирая на всего Феллини. Мне её не так приятно смотреть, как Феллини, но темы, которые она поднимает, очень важные: когда человек, искусственно притворившись (его внедряют подпольщиком), вообразив себя главой подполья, постепенно покупается на это, начинает в это верить и идёт на расстрел, как генерал делла Ровере. Ну, как наш Афанасий Бубенцов в «Бедном гусаре». Вещь, конечно, несравнимо более весёлая и лёгкая, но по сути та же самая. Надо начать играть роль — и ты до неё дотянешься.