Женщины, вообще слишком поглощённые любовью, они в каком-то смысле гораздо опаснее, чем вот эти:
«Я знал красавиц недоступных,
холодных, чистых, неподкупных,
непостижимых для ума».
Мне как раз нравятся такие упрямые, угрюмые, холодные. А вот страстно жаждущие повесить на вас ответственность за свою жизнь — нет, они не нравятся мне. Таких я знал, да. Этот типа «Гулая» мне знаком. Да и вообще лучше всего иметь дело с женщиной умной. Вот замечательно Калягин когда-то сказал: «Женщине эффектной всегда буду предпочитать женщину умную». И это великие слова.
«Нельзя ли лекцию о Гессе?»
Ну, знаете, я люблю у Гессе одну вещь, а именно «Игру в бисер» (и не всю), а в принципе меня безумно раздражают его тексты, в особенности «Степной волк». Я не думаю, что мне стоит… Хотя вы уже привыкли к моим слишком частым «гениально» и так далее, поэтому, наверное, имело бы смысл. Ругаться ведь вообще веселее. Попробуем.
Вот поругаемся насчёт Саши Соколова. Понимаете, Саша Соколов даже в лучших образцах своей прозы — вот в описании Веты, ветки в «Школе для дураков» — это Джойс, причём Джойс не очень хороший, и Джойс скорее финнегановский, чем улиссовский. Для человека хоть сколько-то начитанного в западной прозе (а Саша Соколов в ней был начитан, потому что жил долгое время с родителями за рубежом), для него, для такого человека, его проза не представляет особенного интереса, потому что он всё это читал.
Я совершенно не понимаю, что хорошего в «Школе для дураков». Но если в «Школе для дураков» есть ещё забавное раздвоение личности ребёнка, то в «Палисандрии» и в «Между собакой и волком» (в книге, которая, пожалуй, раздражает меня всего сильнее) уже вообще ничего живого найти нельзя. Это как описанный у Набокова тот самый писатель из «Весны в Фиальте» (Фердинанд, насколько я помню), за чьими лиловыми стёклами уже нельзя было разглядеть никакого пейзажа.
Мне кажется, что проза Соколова — это замечательный пример пустоговорения, такого стилистического забалтывания. Скажем, такая барочная роскошь в стиле Венички Ерофеева, она работает на общую идею: она показывает замечательно пять пластов (я их подробно перечислял) вот этого интеллигентского и при этом маргинализованного пьяного сознания. И более того, в прозе Ерофеева (Венедикта, конечно) есть пронзительная, мучительная боль, есть трагедия настоящая. Что касается прозы Соколова — я вижу, что там огромное количество стилистического кокетства, плетения словес, страшное самолюбование и какое-то абсолютное удручающее отсутствие новизны и смысла, какое-то ощущение дурной бесконечности, марево дурного охватывает меня от этих текстов.
И понимаете, вот что как раз очень интересно. Сейчас же о Соколове стали довольно много писать. И пишут, например, вот в таком вот духе (я уже даже специально себе это где-то выписал), статья называется «Школа для умных»:
«Соколов любит слово, слово как таковое, самовитое, любит повертеть его в руках, посмотреть, как оно переливается звуками и смыслами, как сопрягается с другими словами. Он любит омонимию и омофонию («нор да дыр»), любит привычное обогащать неожиданным (крепостной — житель крепости, послание — изгнание), любит словесное изобретательство (прохожий — мимоход). Но его не только и не столько занимает игра сама по себе. Слово у Соколова, умелого ловителя слов — мир, чреватый другими мирами, портал, ведущий в иные измерения, ответвления в боковые коридоры его повествовательного лабиринта, средство строительного монтажа».
Вот нагородить большее количество пустотных пошлостей на абзац невозможно. Я не буду называть автора — ну, просто чтобы не создавать ему лишних поводов для огорчения. Но это очень плохо и, по-моему, очевидно плохо. И плохо прежде всего потому, что даёт читателю, критику возможность, ещё раз говорю, лестной идентификации. Мы читаем Сашу Соколова и думаем, какие мы умные и утончённые, хотя на самом деле никакой утончённости там нет.
Там бывают довольно удачные шутки, как бывают они и у Набокова, но Набоков далеко к этому не сводится. Там бывают действительно довольно забавные сопряжения. Но всерьёз относиться, например, к «Триптиху», в котором уже просто словоговорение ради словоговорения? Это в сущности почти «переписывание разговорника», предсказанное ещё Синявским в «Золотом шнурке» довольно точно. Это имитация, потому что эта литература, на мой взгляд, и в эмоциональном своём спектре чрезвычайно бледная, в ней нет настоящего шока. И я не очень понимаю, как можно написать текст, в котором бы до такой степени много было слов и мало эмоционального напряжения. И фабулы там нет практически, динамики нет. Это замечательное такое рукоделие.