«Ваше отношение к «Молчанию» Скорсезе».
Великий фильм, безусловно, продолжающий христианскую тему, тему тему «Последнего искушения Христа». Если хотите, мы можем о нем поговорить в ближайшее время. А вот о «Ла-Ла Ленде» говорить не хочу. Это выдающаяся профессиональная работа, но глубокого высказывания личного я там не вижу. Может быть, надо пересмотреть. Вот что касается «Молодого папы» — на эту тему лекция тоже была вчера как раз, позавчера уже. Вызвала она почему-то у многих (я прочел в Сети) ощущение, что я растоптал картину. Нет, она мне не нравится, но она выдающееся высказывание, очень важное высказывание; то, что она сделана — это очень важно. Другое дело, что задача этого фильма — не проследить, так сказать, не сделать новый пиар христианства, не проследить участь христианства в современном мире, а прежде всего ответить на вызовы, на вызовы консерватизма, радикализма, так называемой новой консервативной революции (в терминах наших сегодняшних квазимыслителей). Я пытался объяснить, почему этот ответ несостоятелен, но важно, что задан этот вопрос. Мне кажется, что этот фильм об антихристе, как это ни ужасно, и я думаю, что Соррентино это и имел в виду. Об антихристе в том значении, в каком об этом говорил Владимир Соловьев в известной повести (не тот Владимир Соловьев, который Рудольфович, а тот, который автор «Трех разговоров»).
«Мы с моим другом обнаружили, что у нас очень похожие прабабушки — обе отличались по характеру от окружающих: любили ругаться (это было словно проклятие), обе родились в начале века, мужья погибли на войне, обе стали заядлыми коммунистками и писали жалобу на всех, ненавидели перестройку, Запад. Говорю без удовольствия: это были глупые и злые женщины. Как вы думаете, это совпадение, или есть ответственность советской страны за формирование таких характеров?»
Ну есть, конечно. Видите ли, Кирилл, подобный характер — характер Рахили, фанатички — описан у Горенштейна в «Бердичеве», но дело в том, что ваши прабабушки были, видимо, не деятельницы революционного подполья, а они были обыватели (обывательши). И в этом смысле как раз очень показательно, что первые, идейные были еще страшнее — вспомните стихотворение Смелякова «Жидовка», которое даже при жизни его не было напечатано. Смоляков написал там горькую такую, страшную правду: «В восемнадцатом [девятнадцатом] стала жидовка комиссаркой гражданской войны». В конце он ее, конечно, жалеет: «И гляжу [слежу,] удивляясь не слишком, совпаденьями жизнь не бедна, Как свою пенсионную книжку, сквозь окошко толкает она». Толкает перед ним, стоя в очереди, та, которая его допрашивала в 30-е годы (мы знаем биографию Смелякова). Дело в том, что действительно тип, порожденный советской властью, был тип неприятный, вы правы. Но мы наблюдаем сейчас — или вы наблюдали в случае бабушек — вырождение этого типа. В оригинале это были люди социально непримиримые, люди, готовые писать донос на незнакомого человека. Вы почитайте переписку Николая Островского, мне мать очень вовремя ее подкинула. Я очень любил роман «Как закалялась сталь», действительно любил, я считал его одной из лучших книг советских. Когда я почитал переписку Островского, когда он уже разбитый параличом, этот страшный полутруп лежит в Сочи и катает оттуда, из санатория, жалобы на работу местной комячейки, кому-то это может показаться страшным. Но с другой стороны, какая страшная, великолепная, упертая принципиальность, какое желание до последнего, пусть посредством кляузы, оставаться в строю (для него-то это не кляуза, для него-то это попытка навести порядок). И мне кажется, что эти люди лишний раз доказывают, что модернисты — люди неприятные, потому что для них ценности человеческой жизни ничего не значит. Но безусловно это люди дела.