РЕКЛАМА
Я еще немножко поотвечаю, потому что приходит огромное количество приятных, интересных, важных вопросов, а потом перейдем к Чехову.
«Помогите разрешить коллизию. Онтологически боюсь читать масштабные произведения Солженицына — не могу забыть «Матренин двор», локально замкнутый в человеческом сюжете. Разный ли писатель Солженицын?»
Я не могу сказать, что разный, но он очень точно, четко, я бы сказал математически (поскольку он математик по образованию) чувствовал поэтику, формальную организацию текста, отсюда его замечательные статьи в «Литературной коллекции» типа «Приемы эпопей». У него рассказы написаны одним почерком, романы — совершенно другим, повести — например, «Адлиг Швенкиттен» — совершенно третьим. У него разные манеры. Двучастные рассказы абсолютно не похожи на «Матренин двор». Даже язык разный. Скажем, «Правая кисть» или «Крохотки» писал просто как бы не то чтобы другой человек, но человек с совершенно другими задачами. Он же понимал, что вещества в разных количествах имеют разную функцию, а в литературе эта гомеопатия действует. И он владел навыком такого вот формулирования. Я помню, как меня Галя Юзефович все спрашивала, почему я после сложной книги «Орфография» написал примитивную книгу «Эвакуатор». Мне кажется, что одна вещь пишется в одной технике, другая — в другой. У Солженицына владение этой техникой было доведено до совершенства. Поэтому… Он не разный писатель, он писатель, умеющий разное. Идеологически он тоже, кстати говоря, менялся. Мне кажется, что Солженицын поздний, после возвращения был не так идеологически непримирим, он как-то, по-моему, смягчился. Хотя такие… Кстати, он не деградировал: такие рассказы, как «Абрикосовое варенье», по-моему, все-таки показывает львиную лапу абсолютно.
«Зачем Достоевскому понадобилось изваять такую яркую пародию на Гоголя, как Фома Опискин?»
Ну эту пародическую функцию этого текста открыл Тынянов. Мне кажется, что это попытка избыть в себе комплекс учительства, комплекс такого маниакального самомнения, ведь «Выбранные места» — это действительно книга страшно эгоцентрическая: я знаю Россию, Россия знает меня. Но ничего не поделаешь: у создания шедевра — а второй том, безусловно, был шедевром — бывают издержки. Иногда надо выписать из себя этот мессианский самолюбующийся тип писателя, чтобы потом спокойно писать.
«Что вы думаете об идее Бисмарка о союзе русских и германцев? Была ли у этой концепции перспектива?»
Да конечно, была. И многие до сих пор эту концепцию считают единственно верной. Мы с германцами один, по сути дела, братский, тевтонский народ, а нас англичане ссорят, англосаксы, которые желают нам зла. То есть эта концепция, по-моему, чудовищная, но между тем очень живучая. Правда, немецкая практика это отрицает.
«Скучаете ли вы по работе во «Времечке»?»
Жутко скучаю. Кстати, я хочу, пользуясь случаем, передать привет Анатолию Малкину, если он нас сейчас слушает. Я сегодня выступал в «Молодой гвардии» на Полянке — господи, как мне стало жалко тех времен, когда я работал на АТВ. Я тогда, понимаете, приносил пользу; у меня было ощущение, что я в этих программах связываю людей как-то, connecting people, решаю проблемы больных или инвалидов. Я и в школу-то, собственно говоря, вернулся, потому что «Времечко» закончилось и надо было как-то… как-то компенсировать потребность в пользе, в оправдании своей жизни. Ну что я там пишу какие-то буквы? Надо людям помогать. Такая была идиотская… То, что Самойлов написал: «Сочинителей российских мучит сознание пользы и мужицкий бунт». Вот сознание пользы. Платили очень мало и там, и там (и в школе, и во «Времечке»).
«Как принять решение, жениться или нет?»
Ну прямо Панург какой-то это написал. Помните, Панург дает совет? — «Ну тогда женись. Ну тогда не женись». Мне кажется, что жениться надо, вот просто могу вам сказать, потому что в какой-то момент… Об этом очень хорошо Олег Меньшиков сказал в интервью мне же и Жаровой: «В какой-то момент, ребята, нужно перед кем-то отвечать и от кого-то зависеть». Это биографическое, возрастное. Если вам не надо, если вы от этого свободны, дай вам бог здоровья, но с какого-то момента… В моем случае это было довольно рано (22 года), но я считаю, что жить одному нельзя.
«В развитии вашей циклической теории кто сегодня Гоголь?»
Время еще не то, еще никакого Гоголя не появилось. Гоголь — это фигура ну как сказать, зрелого заморозка, конца заморозка. Мне трудно сейчас представить человека, который бы замыслил мир и начал его описывать, как Гоголь придумал Украину, придумал Петербург, Россию допридумать не смог, сломался на этой задаче, но почти всех героев 1860-1870-х гг. угадал во втором томе. Мне кажется, что инкарнацией Гоголя был Бабель наиболее точной, и, конечно, Бенька и Левка — это Остап и Андрий. А вот кто это потом… Ну, может быть, Искандер? Не знаю. В Искандере были гоголевские черты: придумал Абхазию, придумал Москву, на России сломался. Ну да, может быть, Искандер. Какие-то… Ну во всяком случае дружба Жуковского и Гоголя — это та же инкарнационная линия — она в дружбе Окуджавы и Искандера повторилась довольно точно. Я не очень знаю, кто был… Ну Блок с Бабелем, конечно, знаком не был, это невозможно, но, может быть, дружба Блока с Ремизовым отчасти. Ремизов такая тоже гоголеподобная фигура: достаточно почитать, послушать, как Ремизов, уже слепой, наизусть читает этот эпизод с панночкой из «Вия», который мне представляется эротическим. Да, это довольно интересно.