Мне все эти либеральные послабления — освобождение Дадина, разрешение промаршировать в память Немцова (надеюсь, мы все с вами там встретимся в воскресенье на Страстном бульваре), разрешение пройтись центральным маршрутом всё-таки, а не где-то по окраинам Москвы, предполагаемое освобождение Евгении Чудновец, арестованной когда-то за репост, — всё это мне кажется, так сказать, скорее тревожным симптомом, потому что власть никогда не допускает односторонней гуманизации, она боится, что мы расслабимся. Поэтому, как говорится в социальных сетях, «Воронежу приготовиться».
Мне кажется, что практически неизбежным следствием этого послабления будут какие-то зажимы, пара-тройка новых коррупционных процессов, пусть даже с домашним арестом, может быть. Ведь кому-то кажется либерализмом даже то, что в больницу положили Белых после месяца жалоб. Это несомненно акт гуманный, и его нельзя не приветствовать. Всегда, когда сняли ногу с твоего горла, хочется сказать «спасибо». Но не надо забывать, что её туда и поставили не совсем мотивированно. Так что радость по этому поводу мне кажется рабской, стыдноватой.
И третий повод — умер Алексей Петренко, актёр, которого я очень любил, которого я немного знал, с которым я интервью делал дважды. Петренко представляется мне великолепным образцом позднесоветского артиста — мощного, гибкого, бесконечно разнообразного. И мне очень интересно то, что о нём пишут сейчас. Вот Марголит мне рассказал, любимый друг и киновед, что он, вообще-то, должен был играть Тараса Бульбу в фильме, который на Украине планировался, но не вышел. В результате Бортко снял совершенно другую картину — тоже, в общем, с очень мощным актёром Богданом Ступкой, который (я с ним говорил) свою работу не считал большой удачей. Но это роль, о которой артист мечтает всегда. Я думаю, что Петренко был актёром того же масштаба, что и Ступка, того же масштаба, что Бучма, великим актёром классической вот этой украинской школы (учился он в Харькове). Мне кажется, что и школа, которую он прошёл в Ленсовете, была замечательной.
Первая его большая и значительная кинороль сыграна была ни много ни мало у Козинцева в «Короле Лире», он играл Освальда, и это тоже запоминалось. Но, конечно, самая мощная его работа — мне кажется, это роль в фильме «Прощание», в лучшей, на мой взгляд, и самой недооценённой картине Элема Климова. Другое дело, что для меня вот тот актёр и тот персонаж, которого он там играл, — это как раз сущности совершенно противоположные. Он сыграл человека совершенно противоположного себе. Не зря там у него в самом знаменитом кадре вот этот страшный квадратный рупор вместо рта, мегафон. Это человек-машина. Я не вижу в нём никакой веры, никакого, так сказать, нового божества. Я вижу в нём, наоборот, могильщика Матёры. И мне кажется, он это и играл. Хотя сам он к этой роли относился как раз довольно неоднозначно.
Ну и конечно же, у того же Климова сыграл он самую знаменитую свою роль, которая должна была стать его первым громким появлением на большом экране, но так случилось, к сожалению, что картина вышла семь лет спустя после своего окончания. Это была знаменитая «Агония» по сценарию Лунгина и Нусинова — по сценарию, который претерпел колоссальные трансформации, потому что изначально предполагался фарс, и Распутиных должно было быть два: один — персонаж народных легенд, такой преувеличенный, гигантского роста, а второй — реальный. Кстати, именно от Петренко я узнал, что Распутин был сухощав, тщедушен и роста невеликого. Кстати, одним из кандидатов на исполнение этой роли до того, как Климов увидел Петренко в спектакле «Преступление и наказание» (он там играл Свидригайлова), предполагался Евгений Евстигнеев, который ну совсем не похож. И тем не менее Петренко «забил» всех других кандидатов — не в последнюю очередь потому, что Вольф Мессинг, приглашённый на съёмки, нашёл его человеком с выдающейся экстрасенсорикой, и Петренко даже пытался его лечить от боли в ногах.
Я к «Агонии» отношусь с большим уважением. Хотя я знаю, что многие считают эту картину и рыхлой, и такой межеумочной, потому что непонятно действительно, фарс ли это или скорбь, и как там следует относиться к Вырубовой, к императорской семье и вообще ко всей этой ситуации, с какой точки зрения автор и смотрит на неё. Мне кажется, что фильм оказался до некоторой степени пророческим. Это фильм про Россию, вот про такую, какая она есть, подлинную. Не про Распутина, не про царскую семью, а именно про подлинную Россию, про её лицо. Оно, конечно, тоже рыхловато, не оформлено, аморфно. Но главное, что есть там — это сила и обречённость. И вот про это страшное сочетание силы и обречённости они и сняли, когда все всё понимают и никто ничего не может сделать, всё катится в бездну. Про это чувство бездны они, по-моему, и сняли. Это довольно славная картина. И вообще я считаю Климова великим режиссёром, но скорее не мыслителем, а интуитом.